ExLibris VV
Жан Ануй

Пьесы

Том 1

Содержание

  • Дикарка (Перевод Ю.Яхниной)
  • Пассажир без багажа (Перевод Ю.Жарковой)
  • Эвридика (Перевод Е.Бабун)
  • Антигона (Перевод В.Дмитриева; редакция В.Агеева)
  • Приглашение в замок (Перевод Ю.Яхниной)
     

    Дикарка

    Действующие лица

  • Тереза
  • Флоран
  • Гартман
  • Госта
  • Тард
  • Г-жа Тард
  • Жанетта
  • Мари
  • Г-жа Базен
  • Старшая мастерица
  • Ученица
  • Экономка
  • Судомойка
  • Лебонз
  • Официант

    Действие первое

    Кафе в маленьком курортном городке, обставленное убого, но с претензией. Почти вся сцена занята возвышением для оркестра. С одной стороны дверь а буфетную: официанты, вынося подносы с посудой, открывают ее ногой.
    На сцене три столика. Один, возле самой эстрады, отведен музыкантам: на нем валяются ноты, футляры от инструментов; два других свободны. К одному из них прислонены стулья в знак того, что он заказан.
    Остальная часть помещения не видна. На стене зеркала, повешенные так, что оркестр кажется многолюдным, а зал - большим. В оркестре играют: Госта - пианист, Тард - контрабас, г-жа Тард-виолончель, Тереза и Жанетта - первая и вторая скрипка.
    При поднятии занавеса оркестр доигрывает какую-то бравурную пьеску. Официант слушает стоя у эстрады. В конце пьески кто-то зовет его из глубины зала. Он бросается на зов, на бегу смахнув крошки с одного из столиков.

    Официант. Сию минуту, мсье.

    Музыканты откладывают инструменты. Несколько жидких хлопков.

    Жанетта (бросив взгляд на пустой столик у эстрады). Что-то он сегодня опаздывает.

    Тереза (откладывая скрипку). Он меня предупредил. Он пошел встречать своего импресарио к поезду десять тридцать...

    Жанетта. А ты не боишься, что в один прекрасный день он возьмет да и не придет совсем?

    Тереза. Иногда боюсь.

    Жанетта. Мне ведь, знаешь, тоже обещали... жениться. Тут главное дело - добраться до мэрии...

    Тереза. Я уже и сейчас так счастлива, что если даже мы не...

    Жанетта. Э, погоди-погоди! Не вздумай и виду подавать, что согласна оставаться в любовницах. И потом, когда вы вместе бываете где-нибудь, следи за собой, крошка. Помни об одном: в твоем положении главное - не уронить себя.

    Тереза смеется. (Невозмутимо продолжает.) А в остальном - положись на судьбу. Не докучай ему разговорами о браке. Это раздражает мужчин. Они только злятся. Лучше обиняками - то о приданом, то о мебели...

    Тереза (опять смеется). И ты воображаешь, что я буду надоедать ему этой ерундой?

    Жанетта. Без этого не обойтись, крошка... Спроси любую из тех, что добились своего. А вот толстуха Луиза, чтобы заарканить своего инженера, придумала другую хитрость. Знаешь какую? Идет с ним, бывало, по улице и гладит по головке всех встречных ребятишек. Да еще вздыхает, и я, мол, хочу такого... Его аж слеза прошибала, он души в детях не чаял. Так она его и окрутила. А потом - что с нее возьмешь... Взяла да объявила, что не желает рожать.

    Тереза (опять смеется). Слушай, Жанетта, не трать время попусту. Пойми, для меня это все по-другому. Захочет на мне жениться, - тем лучше! Не захочет...

    Тард (проходит с нотами, берет оставшиеся листы). Живо-живо, поторапливайтесь. Уже полночь. Сыграем последнюю пьесу.

    (Прикрепляет афишку с номером «12» и мелом пишет на большой грифельной доске название отрывка.)

    Госта (посмотрев на часы, подходит к Терезе). Уже полночь, Тереза...

    Тереза (не понимая). Ну да. Госта (протягивает ей сверток). Возьми. Никому не показывай.

    Тереза. А что это?

    Госта. Посмотри.

    Тереза (раскрыв сверток, с удивлением). Духи?

    Госта. Да.

    Тереза. Но... в честь чего?

    Госта. Тебе сегодня двадцать лет, Тереза. Только я один это и помню...

    Тереза (шепчет). Мне двадцать лет? И как раз сегодня?

    Госта (улыбаясь). Завтра. Но уже полночь.

    Тереза. Ох, Госта, как это мило с твоей стороны! Понимаешь, как раз сегодня вечером... Я хотела тебе сказать...

    Тард (подойдя, перебивает ее). Госта, куда ты девал партитуру? Нигде не могу найти... Побыстрее, вернулся мсье Лебонз.

    (Уводит Госту.)

    Жанетта. Что это?

    Тереза. Духи. Славный он... Я так и не решилась ему сказать. А сказать должна я сама

    Жанетта. Да ведь твой отец обещал все уладить.

    Тереза. Он только все испортит.

    Жанетта. А тебе-то, в конце концов, какое дело? Ты но обязана догадываться - Госта ведь даже но заикался, что влюблен в тебя!

    Тереза. Не заикался, бедняга

    Жанетта. А что говорит твоя мать?

    Тереза. Моя мать? Ты же знаешь, чтобы его удержать, она ни перед чем не остановится... Боюсь оглянуться. Они с ним говорят?

    Жанетта (обернувшись). Нет, они о чем-то толкуют между собой. А Госта отошел, ищет ноты.

    Тереза. Ой, мне лучше уйти. (Кричит Тарду.) Папа, я сейчас вернусь. (Подзывает отца знаком.) Ты ему скажешь?

    Тард. Это мой долг! Только возвращайся побыстрее. Хозяин в зале.

    Тереза уходит.

    (Подходит к жене.) Что-то он не в духе - неужели догадался?

    Г-жа Тард. Нет, еще не догадался. Но ему надо сказать заранее, пока мсье Флоран не пришел за Терезой. А то вдруг Госта закатит скандал.

    Тард. Во время концерта?

    Г-жа Тард. Конечно.

    Тард. Но это неслыханно.

    Г-жа Тард. Совершенно верно. Будь осторожен. Может, сначала доиграем?

    Тард. Нет... Лучше я ему скажу и сразу дам знак начинать. Это марш из «Тангсйзера». Он сорвет свою злость на клавишах. Пойду. (Делает шаг к Госте, возвращается.) А за обедом он был в духе?

    Г-жа Тард. Не особенно.

    Тард. Ох! (Приосанившись.) В конце концов, с какой стати мы боимся ему сказать! Кто здесь хозяин?

    Г-жа Тард. Не знаю.

    Тард. Как это не знаешь? Кто твой муж? Кто капельмейстер оркестра? Кто отец Терезы?

    Г-жа Тард. Вообще-то - ты.

    Тард. То есть как это «вообще»? Я буду тверд.

    Г-жа Тард. Делай как знаешь, но если он тебя убьет, не удивляйся.

    Тард. «Убьет!»... «Убьет!»... Черт побери! Где здесь логика! С чего это мы должны спрашивать у него согласия, выдавая замуж нашу дочь? Кто он такой?

    Г-жа Тард. Никто. Но это не помешает ему отправить тебя на тот свет.

    Тард. «На тот свет»... «на тот свет»... Ей-богу, этот малый зарвался... Вот уже тринадцать лет я закрываю глаза на его связь с тобой. Чего ему еще нужно?

    Г-жа Тард. Ты знаешь не хуже меня, он привязан к девочке.

    Тард. Выходит, ко всей семье разом? Но я в своем праве. Я не отступлю.

    Г-жа Тард. Берегись.

    Тард. Говорю тебе, я в своем праве.

    Г-жа Тард. Ну и что? Ты знаешь, какой он вспыльчивый. Будь осторожен.

    Тард. Выходит, теперь уж наши права гроша ломаного не стоят?

    Госта (возвращается из глубины зала). Вот ноты. Начинаем?

    Тард (со вздохом). Начнем. (Подходит к г-же Тард.) Сколько он хлопнул рюмок?

    Г-жа Тард. Одну.

    Тард. Ладно. (Решительно двинулся к Госте) Ну как, нашли марш из «Тангейзера»?

    Госта. Нашел.

    Тард (откашливается, потом нервно раскладывает ноты на пюпитрах). Читали в газетах про дело Синеро?

    Госта. Читал.

    Тард. Двенадцать убитых! Вот ужас-то! (Г-жа Тард, кашлянув, подталкивает его локтем.) Ах да! В самом дело! Вам ужо говорили про девочку?

    Госта (поднимает голову). Про девочку? Мне никто ничего не говорил.

    Гард (г-же Тард). Ты ему не говорила?

    Г-жа Тард. Нет.

    Тард. Черт побори, как же так! Расскажи ему все как есть. А я пойду поищу Терезу. Я вижу, мсье Лебонз уже теряет терпение.

    Г-жа Тард (удерживая его). Постой. Не уходи!

    Госта (встревоженный, встает, подходит к ним). В чем дело? Что вы мне хотели сказать о девочке?

    Тард. Видите ли, гм...

    Г-жа Тард. Да нет, ничего особенного...

    Госта (глядя на них). Не лгите. (Г-же Тард.) У тебя рот перекосило, значит, ты чувствуешь: в воздухе пахнет дракон.

    Г-жа Тард. Ты спятил! Что ты несешь?

    Тард (принужденно смеясь). Спятил, вконец спятил. Драка... Какая еще драка, скажите на милость?

    Госта. Чего вы хотите от девочки?

    Тард (тупо твердит). Да ничего, ровным счетом ничего. (Вдруг высокомерно.) А впрочем, что я, мы хотим только одного - ее счастья! Так вот, композитор Франс... Знаете, знаменитый маэстро... Он еще в прошлом месяце давал сольный концерт в казино...

    Госта. Ну, знаю. И что?

    Г-жа Тард. Брюнет, который приходил сюда несколько раз и разговаривал с Терезой... Это он и есть.

    Госта. Тереза с ним знакома?

    Тард. Ну да. На курортах знакомятся быстро...

    Г-жа Тард. Знаешь, Госта, он очень симпатичный...

    Тард. И потом - что там говорить - маэстро! Маэстро, прославленный на весь мир...

    Госта. Что вы мне тут плетете? Ох, не люблю я, когда у вас обоих такие рожи. Мы говорили о Флоране Франсе. Дальше что?

    Тард (пятясь). Большой талант...

    Госта. Знаю.

    Тард. Один из тех, кто создал нам славу за границей.

    Госта (хватая его за галстук). Будешь ты наконец говорить?!

    Тард (пятясь). Госта! Во время концерта! Только без рук!

    Г-жа Тард (повиснув на руке Госты). Госта, речь идет о счастье девочки! Ее счастье прежде всего... Он женится на ней, понимаешь, женится! Кто мог об этом мечтать!..

    Госта (отталкивает ее, не выпуская Тарда). А! Так я и думал! Отстань, слышишь! Вы уже давно пытаетесь ее продать должен же был найтись покупатель!.. Сколько тебе за это дали, а, говори? (Встряхивает Тарда.)

    Тард. Госта, вы сошли с ума? Во время концерта!.. Мсье Лебонз увидит...

    Госта. Я ему скажу, какой ты прохвост, и на его глазах набью тебе морду, как ты заслуживаешь...

    Тард (пытаясь принять достойный вид). Это возмутительно! В конце концов, кто здесь хозяин?

    Г-жа Тард. Она его любит, Госта, клянусь тебе!..

    Госта. Она еще девчонка! Вы ее прельстили Звоном монет, которые она получит... А ей даже и не нужны эти деньги, потому что она лучше вас... И все ты, старый хрыч...

    Тард (которого трясет Госта). Кто здесь хозяин?

    Жанетта (бежит к входной двери). Тереза! Скорее!

    Госта (держа Тарда вытянутой рукой). Старая рухлядь... Так бы и раздавил тебя, как червя... Ладно, приведи себя в порядок. Поправь галстук.

    Тард (хнычет). Кто здесь хозяин, черт возьми?

    Тереза (вбегая). Госта, сейчас же оставь его в покое! Ты сам не знаешь, что говоришь. Никто не заставлял меня выходить замуж. Я его люблю.

    Госта (выпустив Тарда, смотрит на нее). Почему ты мне ничего не сказала?

    Тереза. Потому что... Потому... (В смущении запнулась.) Сама не знаю, почему.

    Лебонз (врывается с салфеткой под мышкой). Да вы что? Когда вы собираетесь играть - сегодня или завтра?

    Тард. Простите, мсье Лебонз. Сию минуту. Госта, за рояль! (Внезапно выкрикивает, смешной и напыщенный.) Работа прежде всего! Работа прежде всего!

    Госта (застыл, бледный, со сжатыми кулаками). Заткнись.

    Тард (понизив голос под его взглядом). Работа прежде всего. Я ничего плохого не сказал.

    Тереза (тихо). Госта, пожалуйста, садись за рояль. Я тебе потом объясню.

    Госта круто поворачивается и идет к инструменту.

    Лебонз. Совсем уж совесть потеряли...

    Тард. Начинаем, мсье Лебонз, начинаем! Приготовились! Раз, два, три... (Начинает играть.)

    Лебонз. Давно пора. И чтобы этого у меня больше не было. (Величаво удаляется, предварительно передвинув какой-то стул и обмахнув на ходу салфеткой столик.)

    Обмен последующими репликами происходит быстро, под музыку. Оркестранты продолжают играть.

    Г-жа Тард. Вот видишь, болван, видишь, ты все испортил.

    Тард. Испортил? Пока я никого не испортил. (Прыскает, потом сурово.) Если он опять начнет свое, я его проучу!

    Музыка.

    Г-жа Тард (вздохнув). Лишь бы он меня не бросил. Как по-твоему, бросит он меня?

    Тард. Ну и ну! Тринадцать лет я закрываю глаза... Но если ему надоело втаптывать меня в грязь, уж не воображаешь ты, что я стану его отговаривать?

    Г-жа Тард. Трус!

    Тард. Слышал уже!

    Г-жа Тард. Презираю тебя, слышишь, презираю!

    Тард. Лучше не сбивайся с такта!.. Внимание - фермата!

    Г-жа Тард. Трус! Трус!

    Тард. А кто будет помнить о диезах? Бабушка?

    Г-жа Тард. Рогоносец! Старый рогоносец!

    Тард. По чьей вине? (Вдруг с улыбкой.) Тихо. Он идет.

    Входит Флоран с Гартманом.

    (Играет приветствие на своем контрабасе.) Маэстро!

    Г-жа Тард жеманится. Тереза чуть заметно улыбается, но не двигается с места. Гартмап и Флоран садятся рядом скамью и разглядывают оркестр.

    Флоран. Ну как, Гартман?

    Гартман. Это ведь не блондинка?

    Флоран (усмехнувшись). Нет. Само собой.

    Пауза.

    Гартман. На контрабасе играет отец? Ну и тип!

    Флоран. А на виолончели - мать.

    Гартман (с улыбкой разглядывая их). Вы удивительный человек, Флоран. Жениться, невзирая на эту парочку. Как я понимаю, малютка даже не требовала брака.

    Флоран. Она моя любовница.

    Гартман. Вы ее любите?

    Флоран (смеясь). Что ж, недурное объяснение.

    Гартман (надев толстые роговые очки, внимательно разглядывает Терезу). Она прелестна - это верно, но все же... Я ведь отчасти ваш старый наставник, Флоран. Вы уверены, что не делаете глупости?

    Флоран. Уверен ли я? Я никогда ни в чем не уверен, а на этот раз впервые в жизни уверен безоговорочно. И как это прекрасно!..

    Гартман. А ваша работа?

    Флоран. Хорошо, что вы приехали. А то уже целый месяц я ничего не делаю.

    Гартман. Почему - ничего? Вы пускаете на ветер деньги. Я уже заплатил шестьдесят тысяч франков неустойки.

    Флоран. А если я вам признаюсь, что за все это время не прикоснулся к инструменту?

    Гартман. Черт побери! (Снова разглядывает Терезу сквозь роговые очки.) Она и в самом деле очень хороша.

    Флоран (тихо). Я ее люблю, Гартман.

    Гартман. Начинаю в это верить. (Прислушивается, делает гримасу.) Так или иначе, на скрипке она играет ужасно.

    Флоран (с улыбкой). Верно. Но мне это безразлично. Я ведь беру ее не для того, чтобы она играла на скрипке... А для того, чтобы быть с ней счастливым всю свою жизнь.

    Гартман. Неужели это правда?

    Флоран. Вы сейчас произнесли те самые слова, которые я твержу себе, просыпаясь, каждое утро: неужели это правда? И тут же отвечаю себе: правда.

    Гартман (улыбаясь). И это в самом деле правда?

    Флоран. Не могу же я лгать себе каждое утро.

    Гартман (помолчав, со вздохом). Боже, как она плохо играет...

    Флоран. Она играет плохо, но любит меня так, как надо.

    Гартман. Она вам это говорит?

    Флоран. Никогда. Но стоит нам остаться вдвоем, она льнет ко мне, как козочка. Смотрит мне в глаза - в глубину души, как она говорит... Она уверяет, что со мной не надо быть хорошим пловцом... сразу видно дно... Это правда, Гартман?

    Гартман (задержав взгляд на Терезе). Какое счастье, что у той, кого вы любите, такая же открытая и безмятежная душа, как у вас, Флоран...

    Флоран. Почему?

    Гартман. Да просто так, объяснять трудно и долго... К тому же я дал себе слово никогда с вами об этом не говорить. Вас не должна коснуться даже тень сомнения. Вы очаровательны, Флоран, и наверняка сделаете ее счастливой...

    Флоран. Гартман! Я требую, чтобы вы объяснились! Вы что-то от меня скрываете. Я чувствую, что вы разъясните мне, какое я чудовище, сам того не подозревая.

    Гартман (улыбаясь). Может статься!

    Флоран. У меня есть порок, которого я не сознаю? Скажите откровенно, Гартман, я имею право знать... ведь я собираюсь жениться!

    Гартман. Пожалуй, да, своего рода порок.

    Флоран. Какой?

    Гартман. У него много названий: безмятежность духа, ум, легкий характер, и еще везение...

    Флоран (рассмеявшись). Но, по-моему, все это очень мило...

    Гартман. Очень. Но я боялся, что вы однажды полюбите девушку строптивую, недоверчивую, требовательную. Какое счастье, что она так же ясна душой, как вы! (Тард и г-жа Тард, играя, расточают улыбки Флорану.) Родители великолепны. Да и остальные оркестранты не хуже. Как на ней отозвалось общение с этими людьми?

    Флоран. Как на ней отзывается все. Произошло чудо. Их общество могло породить в ней низость, а породило силу, искренность, какую-то духовную зрелость. Из той свободы, которой она пользовалась, из связей, которые у нее были до меня, она вынесла чистоту, чуждую притворства и ханжества. Вот увидите, она вас поразит.

    Гартман (с улыбкой глядя на увлеченного Флорана). Я уже поражаюсь, слушая вас...

    Флоран. Бедность могла ее сделать расчетливой и жадной, а внушила ей только равнодушие к роскоши. Гартман! Она отказывается брать у меня деньги, чтобы купить себе что-нибудь. Она сама шьет себе платья, пудрится дешевой пудрой и не принимает от меня никаких подарков. А у нее нет ни гроша. Вы скоро увидите - только не смейтесь, - она сама мастерит свои невообразимые шляпки.

    Гартман. Но если она выйдет за вас замуж, ей надо будет примириться с тем, что вы станете ее кормить и одевать.

    Флоран (улыбаясь). Надеюсь. Но не слишком уверен. Вчера она впервые согласилась взять у меня денег, чтобы купить чемоданы. И то поело того, как я рассердился... Хороша бы она была со своими двумя платьишками в картонке. Все это должно быть вам по сердцу.

    Гартман (теперь смотрит на него с доброй улыбкой). Ну что ж, прощаю ей фальшивые ноты... (Вздыхает.) Подумать только, Флоран, все вам удается - даже любовь...

    Флоран. Мне везет.

    Гартман. Пожалуй, даже слишком.

    Флоран. Везение не может быть слишком большим.

    Гартман. Иногда может.

    Пьеса окончена.

    Тереза (быстро спускается с эстрады и бежит к Флорану, который встает и идет ей навстречу). Как вы поздно сегодня!

    Флоран. Добрый вечер, моя маленькая дикарка!

    Тереза (со смехом указывает в глубину кафе). Вы слышали эти жиденькие хлопки? А теперь публика пустилась наутек. С вами такого но бывает.

    Флоран (вторит ее смеху). Эти люди не любят музыки. Берет ее за плечи.) Итак, быстро: отвечайте на вопросы. Вы думали обо мне сегодня?

    Тереза. Все время.

    Флоран. И никому не говорили, что меня любите?

    Тереза. Говорила, подруге. Не могла удержаться.

    Флоран. Тереза!.. А мне... ни разу.

    Тереза (ему на ухо). Тебе я никогда этого не скажу. Но если я не буду изредка говорить об этом другим, я задохнусь.

    Флоран. И никаких тайных мыслей?

    Тереза. Все явные. В моих глазах, на моих губах. (Слегка вытягивает губы.)

    Флоран (тихо). При них?

    Тереза. Они - никто!

    Он наклоняется к ней.

    (Вдруг отталкивает его, бросив взгляд на Госту.) Нет, не сейчас.

    Флоран. Почему?

    Тереза. Потом скажу.

    Госта спускается с эстрады, берет свою шляпу, проход мимо них молча, не глядя, и уходит.

    Флоран (берет за руку Терезу, которая смотрит вслед Госте, подводит ее к Гартману). Я хочу вам представить Гартмана. Это мой друг, но в кругу деловых людей он прикидывается моим импресарио, потому что разбирается во всем гораздо лучше меня.

    Тереза. Он смотрит на меня очень грозно. Вдруг я ему не понравлюсь?

    Флоран. Понравитесь. Я уверен. Но он сказал, что боялся, как бы я не полюбил девушку недоверчивую, требовательную, упрямую... Вот он и обдумывает сейчас - такая вы или нет. Ну как, Гартман, экзамен выдержан? Каков результат?

    Гартман. Пять с плюсом. Удостоена отличия.

    Флоран. О чем вы задумались? Я вам солгал?

    Гартман (взяв Терезу за руку). Вы не способны солгать, Флоран. Тереза - само совершенство. Тереза - единственная в мире девушка, достойная вас. Но только эти блестящие глаза и выпуклый лоб как-то не согласуются с полной безмятежностью. Ее надо крепко любить.

    Тереза (отняв руку у Гартмана). Почему вы это говорите?

    Флоран. Потому что он считает меня чудовищем. Он не верит, что я могу сделать кого-нибудь счастливым.

    Тереза. Значит, он вас не знает.

    Флоран. О нет, знает, и давно. То-то и плохо.

    Тереза. Он не знает вас так, как я. (Гартману.) Я смотрела на него, когда он спал рядом со мной. Я слышала, как он говорит во сне, поворачиваясь с боку на бок. Так вот, даже когда он уходит в мир ночных грез, я уверена в нем.

    Гартман. А в себе - вы тоже так уверены?

    Тереза (как школьница, которую вызвали к доске). Да, мсье.

    Гартман. Вы верите, что он никогда но причинит вам зла?

    Тереза. Да он сама доброта.

    Гартман. И вам не страшно встретить олицетворение доброты, ума и радости? Вы храбрая девушка.

    Тереза (во внезапном смятении). Почему вы мне все это говорите?

    Флоран. Гартман - старый брюзга. Никогда но слушайте его, Тереза.

    Тард и г-жа Тард, которые все это время, выразительно перемигиваясъ, собирали инструменты на эстраде, теперь подходят с угодливым видом, потирая руки.

    Г-жа Тард. Здравствуйте, мсье Флоран. Значит, завтра утром вы отнимете у меня мою крошку?

    Флоран. Да, мадам.

    Г-жа Тард. Ах, злодей, ллодей!

    Тард. Вот что значит причуды судьбы, маэстро... Я всего лишь жалкий бедняк, а между тем дарю вам сокровище...

    Г-жа Тард. Бесценное сокровище, и что греха таить - терять его нелегко!

    Лебонз (входит, крича кому-то). Конечно, конечно, дорогой мсье, все что пожелаете! (Тихо, Тарду.) Клиент вон за тем столиком в глубине только что заказал еще две бутылки - одну для оркестра. Не убирайте нот. Сейчас спрошу у него, что ему сыграть. (Уходит.)

    Жанетта (садится с недовольным видом). Вот еще выдумки - два часа ночи!

    Тард (возбужденно раскладывает ноты). Да, но зато шампанское!..

    Жанетта. Ха, знаем мы их! Ему поставят в счет сухое, а нам подадут игристое.

    Лебонз (появляется снова). Контрприказание. Можете все уходить, кроме Госты. Клиент не хочет оркестра - только рояль. Хочет, чтобы ему сыграли «Лунный свет» из «Вертера». Он плачет. Говорит, что это ему напоминает жену.

    Тард. Видите ли, как раз Госта... Мы тут немножко повздорили. Боюсь, что он уже ушел...

    Лебонз. Вы что, смеетесь надо мной? Я ведь предупредил, чтобы все оставались на местах! (Официанту.) Живо, сбегай за ним! Наверно, он поднялся в свой номер.

    Официант. Слушаюсь, мсье Лебонз... Только, может, вы сходите, успокоите клиента... Он желает, чтобы ему сию же минуту сыграли «Лунный свет», а не то, мол, пойдет слушать музыку в другое кафе... Говорит, что не может больше ждать. (Уходит.)

    Лебонз (побагровев). Черт побери! Если Госта через пять минут не сядет за рояль, клянусь, я завтра же вышвырну всех вас вон! (Уходит.)

    Тард (рухнув на стул). Катастрофа! Маэстро, мне стыдно перед вами за беспорядок в оркестре. У нас всегда была прекрасная репутация... Но это грубиян, скандалист! На него вдруг нашло!

    Официант и Лебонз возвращаются одновременно.

    Лебонз. Ну что?

    Официант. Заперся на ключ и не отвечает.

    Тереза (Флорану). Только я могу его уговорить. Одну минутку. Пойдем, Жанетта...

    Обе уходят.

    Лебонз. Ну вот что! Мне упрашивать некогда. (Официанту.) Возьми мою машину и привези пианиста из ресторана Руаяль. (Тарду.) А вы собирайте свои манатки. Завтра я найму другой оркестр.

    Тард. Мсье Лебонз, мсье Лебонз, у меня семья!..

    Лебонз. Мне наплевать!

    Флоран (подходит). Послушайте, кажется, я могу уладить дело. Я сыграю вашему клиенту то, что он просит.

    Лебонз. А играть-то вы умеете?

    Флоран. Да, немного. (Тарду.) У вас есть клавир «Лунного света»?

    Лебонз (бурчит). Пф! Не знает наизусть «Лунный свет», а туда же, суется играть! Ну ладно уж, играйте, раз другого не нашли. (Тарду.) Но если клиент останется недоволен, чтобы духу вашего здесь не было. (Уходит вместе с официантом.)

    Тард. О маэстро!.. Как вас благодарить!.. Какая честь... в этом заведении... с моим оркестром...

    Г-жа Тард (принесла ноты). Вот ноты, мсье Флоран... Ах, уж вот кто любезен, так любезен!..

    Гартман (поднимаясь на эстраду вместе с Флораном, мимоходом бросает Тарду). Обычно, приятель, за это платят двадцать тысяч франков.

    Тард (сраженный). Двадцать тысяч франков!.. С моим оркестром...

    Тереза (возвращается с Жанеттой). В номере его нет. Судомойка видела, как он пошел к пляжу. Кто это играет?

    Тард (приосанившись). Композитор Флоран Франс с моим оркестром.

    Тереза. Папа! Ты сошел с ума... Ты позволил...

    Тард. Это он настоял... А знаешь, сколько мне стоит эта замена. Вернее, сколько должна была бы стоить? Двадцать тысяч франков!

    Тереза. Ох, как мне стыдно... Как стыдно!

    Тард. Вот еще новости! С чего это?

    Тереза. Для какого-то пьяного, в этом кафе... Ты должен ему помешать...

    Тард. Ты дура. Сейчас узнаем, доволен ли мсье Лебонз. (Уходит, потирая руки.)

    Тереза (с минуту глядит, как играет Флоран, шепчет). Флоран... Как странно - он за этим роялем... (Пауза, задумалась.) А впрочем, как было бы хорошо, если бы он играл в нашем оркестре и я бы тут познакомилась с ним и полюбила его...

    Жанетта (пряча скрипку в футляр). Ты что, шутишь?

    Тереза. Нет!.. О, я знаю, в конце концов я забуду о его богатстве... Но это не так-то просто...

    Жанетта (посмеиваясь в своем уголке). Ах ты, бедняжка!

    Тереза. Если бы он был беден и несчастлив... Смешно, конечно, но мне кажется, что я имела бы на него больше прав, если бы он опять стал ребенком. Я могла бы прижать груди, гладить по головке, говорить ему: «Не грусти, я рядом с тобой, я тебе помогу...»

    Жанетта (надев шляпку и взяв под мышку футляр со скрипкой). Не горюй. Несчастных ты найдешь сколько душе угодно. А пока держи покрепче этого, раз уж ты его подцепила. (Подходит к Терезе, целует ее.) До свиданья, Тереза. Надеюсь, мы завтра еще увидимся. Но все-таки один совет на ушко. Проси у него в подарок бриллианты, и чем больше, тем лучше, их легче всего продать.

    Тереза. Зачем ты мне это говоришь?

    Жанетта (уходя). Просто так, мало ли что. Ну, желаю удачи!

    Г-жа Тард. Что она там тебе напевает? Ты ее не слушай, она потаскуха. А главное, никогда не бери ее с собой, когда встречаешься с Флораном. С нее станется - она его отобьет.

    Тереза (пожимает плечами). Не мели вздор.

    Г-жа Тард. Ах, детка, ты не знаешь мужчин. Когда ловкая бабенка вешается им на шею...

    Тереза пожимает плечами.

    (Разглядывая Флорана.) А в особенности такой красавчик, как он. До чего мило, что он предложил сыграть! Ну прямо ангел, верно? Счастливица, он будет тебя баловать, исполнять все твои капризы. (Вздыхает.) Ах, как я мечтала о таком муже! Знаешь, Госта меня очень огорчает... Вдруг он бросит меня, когда ты уедешь?.. Но твое счастье - прежде всего. (Вздыхает, подходит к дочери.) Дай же, я поцелую тебя! Может, нам не придется больше поговорить с глазу на глаз. Ведь, в конце концов, ты моя любимая дочурка. А материнское сердце всегда щемит накануне свадьбы.

    Тереза (осторожно высвобождаясь). Во-первых, свадьбы еще нет... И потом, эти приливы нежности не в наших привычках...

    Г-жа Тард. Вот-вот, за эти годы столько накопилось в душе, а нынче хлынуло через край! Деточка... Доченька...

    Тереза (отталкивая ее). Перестань кривляться.

    Г-жа Тард. Как ты жестока! А ведь сердце матери - воск, тебе следовало бы знать... Да еще в такой вечер, как сегодня... Мать должна напутствовать дочь... (Состроив приличествующую случаю мину.) Не противься ему, будь покорной, не бойся...

    Тереза. Ну-ну, довольно, хватит. Ты прекрасно знаешь, что я не девочка... Не будь смешной. Прошу тебя.

    Г-жа Тард (в испуге закрыв ей рот). Надеюсь, ему-то ты ничего не сказала?

    Тереза. Конечно, сказала.

    Г-жа Тард (в ярости). А если бы он бросил тебя, идиотка?!

    Тереза (с улыбкой). Наконец-то ты заговорила своим языком.

    Г-жа Тард. Тебе привалило неслыханное счастье! Скажу тебе откровенно, я не верила, что он на тебе женится. Поцелуй меня.

    Тереза. Опять! Чего ты от меня хочешь?

    Г-жа Тард. При его связях он должен помочь тебе сделать карьеру. Не бросай музыку: через год ты станешь знаменитостью.

    Тереза (тихо). По-моему, он считает, что я плохо играю.

    Г-жа Тард. Пустяки. Пустяки. Он будет с тобой заниматься. А то он может устроить тебя в театр. Я всегда считала, что у тебя очень недурной голосок. Как бы там ни было, не давай ему передышки - пусть все время проталкивает тебя. Когда бедной девушке, как ты, выпадет такая удача, она должна уметь ею воспользоваться. Верь мне, это длится не вечно. А я была покрасивей тебя.

    Тереза (пытаясь отделаться от нее). А теперь, пожалуй! оставь меня...

    Г-жа Тард (удерживая ее). Погоди, что за спешка... Очень ты нервная... Я хотела тебе сказать... Ты ведь знаешь, в каком мы положении... А твой отец скуп и денег не дает... Ты можешь оказать мне услугу, а он, само собой, ничего узнает...

    Тереза (вздрогнув). Ты тоже... Чего ты хочешь?

    Г-жа Тард. Да ничего, ровным счетом ничего. Я ждала сегодняшнего вечера, во-первых, потому, что не хотела докучать тебе раньше времени, а потом мы никак не могли столковаться насчет комиссионных... Короче, я была у Вентейля. Знаешь, знаменитый ювелир на набережной. Первоклассная фирма, милочка, отделение в Лондоне, другое в Париже. Словом, я ему все сказала.

    Тереза (побледнев). Что? Что ты ему сказала?

    Г-жа Тард. Как - что? Что ты выходишь замуж, и за богача.

    Тереза. Ох, как ты могла! Ведь я же запретила...

    Г-жа Тард. А тебе что за печаль, в самом-то деле? Он все равно узнал бы, не сегодня, так завтра. Послушай, твой жених, конечно, купит тебе кольцо. Ну что тебе стоит сказать: «Я видела у Вентейля кольцо, оно мне очень нравится». Постой-постой. Там как раз есть бриллиант с жемчугами - загляденье. Да подожди, говорю! Вентейль просит за него двадцать пять тысяч. Я сговорилась с ним, что ты скажешь, будто давно о нем мечтаешь. Тогда Вентейль может запросить тридцать тысяч. Конечно, если твой жених будет торговаться, он уступит, а разница пойдет мне...

    Тереза (отшатывается, вся напружинившись). Ух, как ты мне противна...

    Г-жа Тард (другим тоном). Ах вон что! Я тебе противна! С каких это пор ты стала такой чистоплюйкой? Уж не теперь ли, когда у тебя есть надежда пристроиться? Что для него при его деньгах лишних две-три тысячи? А для меня - целое состояние!

    Тереза. И ты воображаешь, что я соглашусь его обманывать?

    Г-жа Тард. Да он никогда ничего не узнает!

    Тереза. Ну и что ж, что не узнает. Тем более если не узнает! (Хватается руками за голову.) Боже мой, неужели вы все думаете...

    Тард (стремительно вбегает, очень возбужденный). У меня есть гениальное предложение! Папаша Лебонз просто обалдел, узнав, кто бренчит сейчас на его старикане Гаво.

    Г-жа Тард (бросив заговорщический взгляд на Терезу). Вспомни все, чем я для тебя пожертвовала, Тереза, и поразмысли о моих словах. Но только никому ни слова. (Удаляется.)

    Тард (после ее ухода, с тревогой). Что она тебе тут наговорила? Помни, с ней надо держать ухо востро. Она женщина неплохая, но ограниченная... Слушай, цыпленок, папаша Лебонз подсказал мне роскошную идею... Задержи денька на два свой отъезд - это ведь плевое дело. Обожди, не перебивай, выслушай сначала. Ну так вот. Как тебе известно, к концу сезона мы даем концерт в пользу оркестра. По случаю твоего отъезда мсье Лебонз готов ускорить фенефис. Ты меня слушаешь?

    Тереза. Да, папа.

    Тард (не очень уверенно). Чудесно, дочурка. Так вот, значит, на этом дельце мы с тобой можем огрести кучу денег. Само собой, ты получишь свою долю. Слушаешь? Ну так вот. Эта мыслишка пришла мне в голову, когда я увидел твоего жениха за роялем. А что, если по случаю прощального концерта ты попросишь... Скажешь ему, что это, мол, пробуждает в тебе воспоминания, что из любви к нему тебе приятно видеть его на эстраде, где ты столько раз выступала... Ведь это вполне естественно - у тебя чувствительная душа... Впрочем, ты вся в меня. Так вот, - что, если ты уговоришь его... выступить тут у нас - бесплатно, само собой, - и сыграть с нами пьеску-другую... Всей семьей, так сказать. То-то будет славно!

    Тереза (шепчет). И ты, ты тоже...

    Тард. То есть как это - тоже?.. Неужели твоя мать додумалась?..

    Тереза. Уходи, уходи! Я даже не стану отвечать... Неужели вы все вообразили, что он автомат, который будет вам выбрасывать деньги? Что я должна думать только о его деньгах?

    Тард. Ничего не поделаешь, бедность не порок!..

    Тереза. Неужели раз в жизни нельзя забыть о деньгах?

    Тард. Хотелось бы, но это трудно. Ну ладно, не прикидывайся дурочкой, ты умеешь считать деньги не хуже меня.

    Тереза (кричит). Неправда! Вы пытались обучить меня этому. Но с ним - никогда!

    Тард. Молчи! Ты просто сторговалась со своей матерью, она обещала тебе дельце повыгоднее. Сколько она тебе посулила?

    Тереза. Уходи!

    Тард. Сначала - договоримся.

    Тереза (бежит от него, она вот-вот заплачет). Уходи, умоляю тебя...

    Тард (следуя за ней по пятам). Сколько тебе посулила мать? Я тебе уступлю три четверти! Видишь, я не жадный...

    Тереза (взбежав на эстраду, прерывает игру Флорана и бросается в его объятия). Флоран! Флоран! Уйдем, уйдем отсюда!

    Флоран. Что случилось, Тереза?

    Тереза (прижавшись к нему). Уедем, уедем скорее, пожалуйста, я больше не хочу их видеть!

    Входит официант, подталкивая перед собой Госту.

    Официант. Вот он. Пари держу, не угадаете, где я его нашел. На скамье, в конце мола...

    Лебонз (вбегает с криком). А, явился наконец! Тебя ищут, а ты шляешься бог знает где. Ладно, ладно, извиняться нечего - мне от этого ни тепло, ни холодно. Завтра поговорим. (Флорану.) Позвольте поблагодарить вас, мсье! О нет, как же, как же! Я хоть и не смыслю в этих делах, сразу чувствую, где талант. Тереза не говорила вам о нашем маленьком плане, насчет...

    Тереза (живо). Да-да, только что.

    Лебонз. Обмозгуйте это дельце! Оно может оказаться выгодным не только для меня, но и для вас. (Протягивает ему руку.) Еще раз спасибо. Извините, мсье. Наш брат кабатчик на ногах с шести утра... Пойду вздремну. (Пожимает руки остальным; перед уходом - официанту.) А ты пошевеливайся - убери стулья, нечего ворон считать, потуши верхние люстры. (Уходит.)

    Конец действия разыгрывается при полупогашенном свете, среди стульев, которые официант громоздит на столы у эстрады, чтобы освободить место полотеру.

    Тереза (тихо, Госте, который, застыв на месте, не сводит глаз с нее и Флорана). Госта! Ведь ты хорошо относишься ко мне, правда? Сегодня я счастлива... и мне хочется, чтобы все были счастливы. Познакомься, это мсье Флоран Франс, ты слыхал о нем - он композитор. А это Госта, мой старый друг, и я его очень люблю.

    Флоран. Я рад познакомиться с вами... (Протягивает руку. Госта не принимает ее.) Вы не хотите пожать мне руку?

    Госта (резко). Чего вам надо от девочки? (Надвигается на Флорана.)

    Г-жа Тард (вбегает с криком). Госта!

    Тард (тоже кричит). Нахал!

    Госта. Чего вам надо от девочки? (Хватает Флорана за грудь.

    Флоран (вырывается и отталкивает его). Вы сошли с ума! Кто вы такой?

    Госта. Никто. Я никто. Жалкий червяк, у которого она выросла на глазах. Я видел, как она стала такой, какая она есть, и не хочу, чтобы она сделалась шлюхой.

    Г-жа Тард (опять с воплем). Госта, любимый!

    Тереза (без кровинки в лице, тихо). Госта, не надо, ты ошибаешься. Ты тоже ничего не понял. Он богат, но я не виновата, что он богат.

    Госта. Еще бы, конечно, не виновата! Но вот странное дело - ты никого не любила, а этого вдруг взяла да полюбила...

    Тереза. Но я не виновата, что я его люблю!

    Госта. Конечно, нет. Это в тебе заговорил инстинкт. Я-то думал, ты честная, а ты, выходит, как все, вынюхивала деньги своим грязным рыльцем... Ты берегла себя для того, кто на самом деле богат. Вот и вся разница...

    Тереза (вдруг кричит в отчаянии). Да что же это с вами со всеми?! Я люблю его, люблю, люблю!..

    Госта (тоже кричит). Еще бы, как тебе его не любить!.. Никто не сомневается, что ты его любишь!.. Ведь он богат, в этом все дело, как же тебе его не любить?

    Тереза (упавшим голосом). Ох, как ты гнусен. Убирайся!

    Госта. Ладно, ладно, не горюй. Мы все уберемся отсюда. Очистим помещение. Мы теперь для тебя не компания. Эх! Кто бы думал, что и ты тоже... (Рухнул на стул, закрыв лицо руками.)

    Тереза (шепчет). О, как это все глупо...

    Г-жа Тард (Госте). Замолчи, любимый, успокойся! Ты ведь знаешь, стоит тебе понервничать, ты потом целую недолю хвораешь...

    Тереза. Уведи его, мама. Уйди, Госта, уйди, прошу тебя. Я знаю, ты просто сошел с ума.

    Госта (которого Тард и г-жа Тард пытаются увести). Я сошел с ума. Как же, сошел с ума... Это проще всего... Сошел с ума...

    Г-жа Тард. Бедняжка мой любимый, не смотри на меня так, пойдем, пойдем. (Целует его.) Я знаю, тебе плохо, я знаю.

    Им удается вывести его.

    Флоран. Кто этот человек?

    Тард (возвращаясь). Это строптивое дитя нашего оркестра. В качестве капельмейстера приношу свои извинения...

    Тереза. И ты уйди, папа.

    Тард (разводя руками). Как хочешь. Извинись за меня. (Уходит.)

    Тереза (быстро, не глядя на Флорана). Это здешний музыкант. Он давно выступает вместе с папой. Он знает меня с детства и очень любит. Он человек простой, вспыльчивый. Он вообразил, что меня заставили, что я вас не люблю и сошлась с вами из-за денег. Поэтому он и кричал.

    Флоран. Но ваша мать...

    Тереза. Да, Флоран. Я не хотела говорить вам сразу еще и это. Мама назвала его «любимый». Это старая история. Он уже давно ее любовник.

    Флоран. Простите меня, Тереза.

    Тереза (живо). Не надо!

    Г-жа Тард (возвращается, жеманясь). Ах, простите, мои голубки, я снова вам помешаю... Он успокоился, все в порядке. Что поделаешь - старый безумец! Он заснет, и все уладится. Я забыла здесь сумочку, в ней таблетки аспирина, ему это поможет. Ах, мсье, мужчины ужасные злодеи, все на один лад! Помню, когда мне было столько, сколько сейчас Терезе, и я дебютировала в кафешантане, я даже пела об этом песенку. (Поет, сопровождая свое пение гримасками, и пр этом продолжает искать сумочку.)
    «У Нинон
    Пропал тромбон,
    Где же он? Ах, Нинон,
    Где твой тромбон?
    Скажи, где он,
    Моя Нинон,
    Тром-бом-бон...».

    Куда запропастилась моя сумка? Может, я оставила ее на вешалке. (Уходит.)

    Флоран (после паузы, Терезе, которая застыла без движения). Я должен поскорей увести вас отсюда, оторвать от этих мест. И от них, Тереза.

    Тереза (как во сне). Да.

    Флоран. Вы увидите, вам будет хорошо в моем доме.

    Тереза (без всякого выражения). Да, мне будет хорошо.

    Флоран. Моя сестра - девушка с такой же чистой и светлой душой, как вы. Вы подружитесь с ней. А моя тетка - вы увидите, - на свете нет другой такой очаровательной старой дамы.

    Из-за кулис раздается пение:
    «У Нинон
    Пропал тромбон.
    Где же он?
    Ах, Нинон...»

    Г-жа Тард проходит по сцене и исчезает с улыбкой, шепнув «до свидания» и заканчивая свою песенку:
    «Где твой тромбон?
    Скажи, где он,
    Моя Нинон,
    Тром-бом-бон».

    Тереза (бежит к двери, которую г-жа Тард оставила открытой, закрывает ее и прижимается к ней спиной. Кричит). Я не хочу, чтобы вы ее видели! Она отвратительна, правда? Она так вульгарна, когда поет непристойности, и потом, эта ее связь...

    Флоран. Да, Тереза. Но это не важно. Мы все это забудем.

    Тереза. Вы думаете, это возможно?

    Флоран (твердо, с улыбкой). Да, любимая.

    Тереза (вдруг кричит). Да перестаньте же так упиваться своей силой, не будьте так самоуверенны! (Короткая пауза.) Простите, Флоран, но если бы вы знали, какое она чудовище. И мой отец тоже. Если бы я рассказала вам о них все, что знаю...

    Флоран (привлек ее к себе). Ты вся дрожишь, Тереза. Но ведь ты познакомила меня с ними месяц назад и до сих пор не стыдилась их.

    Тереза. Да... странно... до сих пор... я не понимала. Я была в неведении. Но они и на это открыли мне глаза.

    Флоран. На что - на это?

    Тереза. Кто я такая, и кто вы такой.

    Флоран (опускается перед ней на колени, обнимает ее ноги). Сумасбродка моя... Да я просто твой возлюбленный, и вот я на коленях перед тобой, а ты - настоящее чудо и, поверь мне, стоишь куда больше, чем все деньги и хорошее воспитание. Тебе никто никогда не говорил, что это ты - богачка? А я нищий, Тереза. Посмотри на меня! Подай мне, Христа ради.

    Тереза (сдержанно отстраняя его). Какой вы добрый и обходительный. Встаньте. Еще недавно я и сама думала, что чего-то стою, да, стою, несмотря на ваши деньги. Я даже сказала это подруге, с которой мы сидим рядом в оркестре. Она подняла меня на смех. Теперь я ее понимаю.

    Флоран. Глупышка. Как может такую девушку, как ты, гордую, независимую, хоть на одну минуту оскорбить какая-то глупая болтовня о деньгах.

    Тереза (с грустной улыбкой качает головой). Тут дело не только в деньгах, Флоран. Нет... Еще недавно ваши слова сразу утешили бы меня. А сейчас даже само ваше обхождение - а ведь оно деликатное и тактичное - ранит меня.

    Флоран. Я не понимаю тебя, любимая.

    Тереза. Да, странно. И я перестала себя понимать. Вот недавно, когда вы чуть было не подрались с этим беднягой Гостой, я сразу угадала, что, хотя вы с виду такой неженка, вы сильнее его. Мне бы гордиться вами - ведь я люблю вас. А я почти возненавидела вас за то, что вы и в этом оказались сильнее. Сильнее всегда и во всем.

    Флоран (с улыбкой). Глупышка моя! Значит, теперь ты на меня сердишься за то, что я сильный. Ну, хочешь, я подерусь сейчас с этим официантом. Пусть он меня поколотит как следует, тогда ты будешь меня любить?

    Тереза (чуть заметно дрожа). Вы правы, это смешно. Все это глупости, правда, Флоран? Я люблю вас как равная, правда? Я стою вас, я похожа на вас? Я не такая, как они?

    Флоран. Нет, Тереза, клянусь тебе.

    Тереза. Но вам стыдно за них?

    Флоран. Ни капли. Просто смешно.

    Тереза. Что же такое со мной? Объясните, что со мной? Я не так счастлива, как прежде.

    Флоран. Бедняжка, моя бедняжка. Тебе все причиняет боль. (Обнимает ее.)

    Входит чета Тард.

    Тард. Какая прелестная парочка!

    Г-жа Тард. Ах, я вспоминаю свою юность!

    Флоран, слегка смутившись, отстраняется от Терезы.

    Тард. Да поцелуйте же ее, по стесняйтесь! Девочка - ваша, чего уж там.

    Г-жа Тард. За кого вы нас принимаете, дорогой мсье Флоран? Мы тут все свои - все люди искусства. Да и что греха таить, я сама в любви собаку съела.

    Тереза (кричит). Мама!

    Тард. Главное - ее счастье, только это у нас на уме! Мы не то, что другие родители... (Бросив взгляд на г-жу Тард.) Гм!.. Разве вот... признаюсь вам... ее внезапный отъезд... принимая во внимание наши концерты...

    Флоран. Но вы найдете ей замену - скрипачей сколько угодно.

    Тард. Само собой, само собой, увы, не в этом загвоздка... На беду, она тут пользовалась большим успехом. Не скрою от вас, мсье Лебонз объявил, что на другой день после ее отъезда расторгнет с нами контракт. Для нас это настоящий финансовый крах.

    Флоран (вынимая бумажник). Я готов поправить дело. Я должен - ведь тут моя вина...

    Тереза (державшаяся чуть поодаль, бросается к нему). Нет!

    Тард. Как это - нет? С чего это вдруг?

    Г-жа Тард. Что с тобой, Тереза? Твой жених сам сказал, что должен...

    Тереза. Нет и нет. Только не деньги. Вы и так заставили меня страдать из-за них. Вы и так отняли у меня сегодня частичку счастья. Не хочу я денег. Не хочу, чтобы вы млели от восторга оттого, что он хочет на мне жениться. Я хороша собой, мне двадцать лет, я его люблю - это стоит его славы и его денег. Довольно говорить о деньгах. Флоран, вы дали мне вчера денег на покупку чемоданов. Я их тоже не хочу. (Бежит за своей сумкой.)

    Тард (в испуге). Не слушайте ее. Не слушайте!

    Г-жа Тард (со стенаниями бежит за Терезой и приводит ее обратно). Но, Тереза... Тереза, образумься, деточка!

    Тереза. Вот они, держите! (Швыряет деньги к ногам Флорана. Тарды порываются поднять деньги.) Ни с места! Приказываю вам!

    Тард. Сумасшедшая! Раз он тебе их дал! Сюда могут войти! Это глупо!

    Тереза. Да. Сумасшедшая. (Задыхаясь, смотрит на Флорана.) Вот и все.

    Флоран (рассмеявшись). Милая, любимая. Ты - прелесть! Да какое значение имеют для нас эти деньги? Забудем о них навсегда. Хочешь, мы просто откажемся от них? Можно отлично прожить без денег. Смотри, вот... (Шарит в карманах.)

    Тереза (тихо). Как все просто для тебя. Я умираю от стыда, а ты все обращаешь в шутку.

    Флоран (со смехом бросает все деньги, которые у него при себе). Долой деньги, долой деньги, долой деньги! Отныне забудем, что такое деньги!

    Тард (потеряв голову). О, это слишком, слишком! (Г-же Тард.) Никого не впускай. Стань у дверей!

    Флоран (бросая последнюю монету). Ну вот, любимая! Могу я теперь поцеловать тебя? У меня не осталось при себе пи гроша...

    Тереза (повинуется, как автомат, а сама смотрит на Тардов, дрожащих от жадности). Посмотрите на них обоих. Эти деньги на полу причиняют им муки... Как изящно вы их бросили, Флоран! Мы не такие, у нас нет этого дара. Поглядите на их лица. (Пауза, потом вдруг с воплем.) Это я дура: я начала! Ведь и я, я тоже страдаю, видя эти деньги на полу. Я слишком долго колола пальцы иглой, слишком долго, до ломоты в пояснице, гнула спину за шитьем, зарабатывая гроши... Я строила из себя гордячку, но я лгала... (Бросается на колени.) На колени, на колени! Я буду их подбирать на коленях. Мне не пристало лгать. Я из той же породы.

    Флоран. Но это безумие! (Поднимает ее. Глаза у нее закрыты, зубы стиснуты.) Сумасшедшая!

    Тард (взорвавшись). Вот именно! То-то и оно! Она потеряла рассудок. Уводите ее, а мы собором деньги и вам вернем...

    Бросаются подбирать деньги.

    Гартман (молча наблюдавший эту сцену, подходит к Флорану, который обнимает плачущую Терезу, тихо). Помните, Флоран, вам придется быть очень осторожным...

    Гарды продолжают собирать деньги. Занавес

    Действие второе

    Комната, вся заставленная книгами. Три большие застекленные двери ведут в парк. Деревянные панели. На стенах семейные портреты. Английская мебель, пол выложен плиткой. Тереза стоит неподвижно, глядя на Тарда, который пересаживается с кресла на кресло.

    Тард. Хотел бы я знать, в каком из этих кресел я заснул вчера вечером. В жизни не встречал такого кресла. Впрочем, и остальные очень хороши. Воображаю, сколько за них заплачено. (Снова садится в то кресло, с которого начал.) Нет, это я ужо пробовал. Да и вообще, то блаженное состояние скорое всего было вызвано обедом. Что за фаршированную грудинку вчера подавали - пальчики оближешь! Впрочем, и форель за завтраком тоже была недурна. (Берет сигару, обнюхивает ее.) У твоего жениха хороший вкус. (Подумав, берет вторую сигару, кладет ее в карман.)

    Тереза. Оставь хоть несколько штук.

    Тард. За кого ты меня принимаешь? Я люблю пошутить, но знаю, как вести себя в обществе. (Устраивается поудобнее в одном из кресел.) А ты чего не садишься? Вон то маленькое, у камина, очень уютное. (Пауза.) Такие большие сигары стоят не меньше девяти с половиной франков штука. На эти деньги можно купить целую дюжину простых сигар. Представляешь, твой отец выкуривает двенадцать сигар зараз? А госпожа Тард, бывало, устраивала мне сцены из-за какой-нибудь одной грошовой сигары. Если бы она увидела меня сейчас, я был бы на седьмом небо. Надеюсь, ты ей написала?

    Тереза. А ты?

    Тард (уклончивый жест). Она - твоя мать! А я был так занят эти дни. Прогулки, отдых, трапезы. Сегодня к ужину цыпленок по-милански.

    Тереза. Откуда ты знаешь?

    Тард. Черт возьми, справился у кухарки. (Пауза. Размечтался.) Цыпленок по-милански. Ты но знаешь, что это за штука, а? (Тереза не отвечает.) А, дочурка? Ты не знаешь, что это такое - цыпленок по-милански? (Ответа нет. Оборачивается.) Ты что же, не хочешь отвечать? Нельзя сказать, чтобы ты была любезна с отцом. Когда мы наедине, еще куда ни шло - мне не привыкать. Но посторонние, наверное, только руками разводят. В конце концов, по-моему, тебе не в чем меня упрекнуть. Я опрятен, веду себя с достоинством, умею поддержать разговор. У кого еще из твоих подружек найдется отец, который так ловко носит смокинг и так непринужденно курит сигары по девяти с лишним франков штука? (Пауза.) Само собой, ты предпочитаешь отмалчиваться. Тебе нравится меня унижать. А я повторяю: назови такую подругу. (Снова молчание. Устремляет взгляд на маленький погребец, стоящий рядом с ним, с тревогой.) А где же твой жених? Обычно он после обеда сидит с нами.

    Тереза. Не знаю. Он заперся с Гартманом.

    Тард (теперь уж по-настоящему беспокоясь). Послушай, но ведь если они работают, он вернется не скоро. Может, ты сама подашь нам коньячок? В конце концов, ты ведь здесь молодая хозяйка, а, дочурка?

    Тереза. Нет.

    Тард (вставая). Самому взять, пожалуй, не совсем удобно. А впрочем, здесь попросту, по-деревенски.

    Тереза (хватая его за руку). Я запрещаю тебе открывать погребец!

    Тард. Вот новости! Это еще почему?

    Тереза. Я не хочу.

    Тард. Французы никогда не подчинялись произволу. Объясни причины.

    Тереза. Мне надоело смотреть, как ты шаришь по всем шкафам здешнего дома.

    Тард. Надеюсь, ты не принимаешь своего отца за вора?

    Тереза. До сегодняшнего дня ты ничего не крал, потому что красть у посторонних небезопасно. Но я не поручусь, что в доме людей знакомых ты устоишь перед соблазном...

    Тард (пожимая плечами). Ты несправедлива. Как ты не можешь понять, твой отец, старый артист, интересуется сокровищами искусства, собранными в этом доме! (Пауза. Садится; вдруг, жалобно.) Ах, Тереза! Зачем ты привезла меня сюда? Твой старый отец вкусил прелесть роскошной жизни, жизни среди порядочных людей. Как бы я хотел провести остаток моих дней в такой обстановке... По правде говоря, мне не следовало посвящать себя неблагодарной музыке. Я создан для другой участи. Не забывай - твоя мать была из простонародья. Забавно, я сказал «была». Мне здесь так хорошо, что я вообразил, будто ее нет в живых. Так вот, повторяю, твоя мать была из простых, а в моих жилах течет кровь добропорядочных буржуа. Признаешь ты это или нет, но под личиной старого забулдыги-артиста кроется потомственный буржуа. (Продолжая говорить, встает и делает попытку открыть погребец, ему это не удается, тогда с помощью перочинного ножичка, который висит у него на цепочке от часов, он пытается открыть замок.)

    Тереза (заметив это). Это кто же - потомственный буржуа или старый забулдыга пытается сейчас взломать замок?

    Тард (уязвленный, складывает ножик и возвращается в свое кресло. По дороге берет еще одну сигару и прячет в карман). Послушай, какая муха тебя сегодня укусила? Позволь тебе заметить, дочурка, что твои насмешки кажутся мне неуместными... Не понимаю, зачем ты заставила меня приехать сюда, если твоя цель - отравить мне жизнь! Твой жених и Гартман со мной очень милы. Ты одна меня третируешь. А почему? Можешь ты мне объяснить? То-то и оно, что не можешь. (Тереза устало прижимается лбом к оконному стеклу.) Ну, ясное дело. Ты считаешь своего отца дураком. Тогда потрудись, пожалуйста, объяснить этому дураку одну вещь, которую он никак не возьмет в толк. Я вот о чем. Ты, стало быть, меня стыдишься, - так ведь? Ладно, не стану сей час распространяться о том, насколько это несправедливо незаслуженно и обидно: пусть так - ты меня стыдишься Кстати сказать, сегодня с самого утра ты каждую минуту тычешь мне этим в глаза. «Не взламывай погребец!» А ведь ть могла сказать: «не пытайся открыть» или в крайнем случае «не сломай замок», а ты как бы невзначай выбрала самое непотребное выражение, но - замнем... Итак, «не взламывай погребец», «не шарь по шкафам», «оставь другим сигары» «посмотри, какие у тебя грязные ногти», «ты весь в перхоти, почистись» и так далее и тому подобное. А все артисты, замечу в скобках, всегда в перхоти. Такая уж это штука, нет от нее надежного средства. Стало быть, ты меня стыдишься. Ладно. Ты всегда корила меня за грязные ногти, за перхоть. Ты дурная дочь. Это для меня не новость. Для того, кто произвел тебя на свет, твое теперешнее поведение глубоко оскорбительно, но оно его не удивляет. Но вот что странно. Сколько мы здесь дней, дочурка? Не хочешь отвечать? Воля твоя, я сам тебе отвечу: вот уже шесть дней - дважды три - шесть, - как мы приехали. И выходит, что первые пять дней нашего пребывания здесь ты меня не стыдилась. Ты мне возразишь, что я не каждый день заставляю тебя стыдиться. Но я тебе отвечу, цыпочка, как на духу. Если в какой-то момент мое поведение могло заставить тебя стыдиться - так было, да простит меня бог, в первые два-три дня нашего пребывания здесь. Да, признаюсь тебе, в первые дни я был ослеплен. Роскошные пиршества, вот эти кресла, сигары - сколько душе угодно, коньяк, который подают каждый день, что там говорить... (Вздыхает, поглядывая на погребец.) Словом, за первым обедом - ладно уж, скажу все как есть - я был не на высоте. Съел пять порций шоколадного крема... Уронил анчоус в свой стакан... Рыгал... Между нами говоря, все это не так уж страшно. При каждой своей оплошности я отпускал какую-нибудь шуточку и с честью выходил из положения. Но в общем в тот день - видишь, твой старый отец смиренно в этом признается - я мог дать тебе некоторый повод стыдиться меня.

    Тереза. Не трать слов попусту, я стыдилась.

    Тард. Ага, стыдилась! Допустим! Ну, а как ты вела себя во время этого обеда? Хохотала во все горло над каждым моим промахом. Это ты громогласно подстрекала меня, привлекая ко мне всеобщее внимание, взять пятую порцию шоколадного крема. Мало того, ты пыталась ввести меня в заблуждение насчет мисочки с теплой водой, которую нам подали в конце обеда. Не вмешайся твой жених, ты заставила бы меня выпить эту воду, гадкая девчонка, а до этого по твоему наущению я съел лимон с кожурой. А когда на меня напала злосчастная отрыжка, твой жених - он человек воспитанный - отвернулся, а ты расхохоталась, стала хлопать в ладоши и закричала: «На здоровье, папа!» Что, разве ты не кричала: «На здоровье, папа!»?

    Тереза (устало). Кричала.

    Тард. А в гостиной, пользуясь понятной слабостью старика, которому жизнь всегда во всем отказывала, разве не ты заставила меня взять четыре сигары? И разве не ты налила мне подряд семь рюмок коньяку и подпоила меня, как подпаивают мидинетку, чтобы она болтала невесть что?.. Ясное дело, я и болтал невесть что... Меня стоит подпоить, из меня песенки так и льются... И однако... Песенка песенке рознь. Если бы ты меня не подзуживала, я, может быть, спел бы «Когда белеет вишни цвет». Куда там! Ты потребовала, чтобы я спел фривольные куплеты, и все для того, чтобы мне пришлось делать непристойные телодвижения! А сама покатывалась с хохоту. Мне даже вспомнить об этом стыдно. Что, разве этого не было в первый день?

    Тереза. Было, папа.

    Тард. А сегодня ты меня попрекаешь из-за каждого пустяка. Согласись, что одно противоречит другому.

    Тереза. Да, папа.

    Тард. Тогда объясни мне, пожалуйста, что значит эта внезапная перемена?

    Тереза. Я отвечу тебе так, как ты учил меня, когда я была ребенком: «Если тебя спросят, отвечай, что не знаешь».

    Тард (с горечью). Очень остроумно. Только я уже не ребенок. Если меня спросят, я покраснею и отвечу: «Я - отец, который не пользуется доверием своей дочери».

    Экономка вносит кофе.

    Экономка. Хозяин приносит свои извинения мадемуазель, он задержится еще на несколько минут. Он очень просит мадемуазель и вас, мсье, начать пить кофе, не дожидаясь его и господина Гартмана.

    Тард (окликает ее). Скажите, мадам, этот погребец заперт?

    Экономка. Нот, мсье, его никогда не запирают. (Открывает погребец.)

    Тард (Терезе). Вот видишь! (С обворожительной улыбкой.) Тысяча благодарностей, мадам.

    Экономка. Не стоит, мсье.

    Тард. Вы очень любезны, мадам.

    Экономка уходит.

    (Решительными шагами направляется к погребцу и вынимает из него бутылки.) Мне - финьшампань, а тебе что, цыпочка?

    Тереза. Ничего.

    Тард. Я налью себе глоток арманьяка. Интересно сравнить его с финьшампанем. (Наполняет вторую рюмку.) До самого краешка, как ты любишь. (Пьет, удобно расположившись в кресле.) Положа руку на сердце, дочурка, я должен сделать тебе одно признание. Я многое обдумал за эти шесть дней. Ну так вот, я нехорошо поступил в тот раз, когда хотел подбить твоего жениха выступить в этой жалкой забегаловке папаши Лебонза, а самому заработать на этом сотню-другую... (Опорожнив рюмку, отставляет ее). Ладно уж, выложу тебе все до конца! Я даже подумываю, не вернуть ли ему часть денег, что он мне ссудил.

    Тереза. Ты сошел с ума?

    Тард. Нет... Не сошел. Но странная штука. В этом доме, бок о бок с ним, на меня словно что-то нашло... Он такой щедрый, так беззаботен в материальных делах... Представь, меня так и подмывает вернуть ему часть денег... (Пауза, берет другую рюмку, отпивает глоток.) А ведь я прекрасно знаю, что он дал мне их от чистого сердца. (Отпивает еще глоток.) И я знаю, что для него, такого богача, это капля в море... С другой стороны, не скрою от тебя, если вычесть то, что у меня взяла твоя мать, да еще разные непредвиденные расходы, денег осталось - кот наплакал... (Делает еще глоток.) К тому же, пожалуй, я вправе усомниться, - принимая во внимание деликатный характер наших отношений, - не покажется ли ему оскорбительным такой шаг с моей стороны... (Его рюмка пуста; указывает на рюмку Терезы.) Еще глоток арманьяка?

    Тереза не отвечает.

    Самую малость? (Наполняет рюмку, пьет.) А ты права, он лучше, чем финьшампань, крепче. (Помолчав, возвращается к своим размышлениям.) Словом, как видишь, тут есть в «за» и «против». Но мне сдается, что все-таки следует сделать символический жест - несколько сот франков, ну, на худой конец, тысячу... (Пьет, задумчиво.) Ба!.. Ты права если это символический жест - хватит и пяти сотен. (Пауза.) А пожалуй, даже четырех. (Снова пьет, устремив взгляд в пространство; с достоинством.) Впрочем, имей в виду, я ни за какие коврижки но хотел бы прослыть жадиной...

    Тереза. Да что ж это, что ж это творится в здешнем доме, если даже ты стал так рассуждать? Очнись, папаша Тард, посмотри на меня! Тебе ссудили денег и дали понять, что не надо спешить с возвратом. Их с тебя не требуют, и ты по собственному почину хочешь их вернуть. Ты... ты хочешь сделать символический жест? Ты боишься прослыть жадиной?

    Тард. Да, твой отец дошел до этого.

    Тереза. Кто бы подумал, папаша Тард, что в глубине души ты только и ждал случая стать добропорядочным человеком?

    Тард. Я всегда был порядочным. Это твоя мать оказывала на меня дурное влияние.

    Тереза. Ты, который шестьдесят лот был неряхой, теперь завязываешь себе галстук по всем правилам искусства. (Рванулась к нему.) Где ты взял этот галстук? Это не твой.

    Тард. Я его не брал. Это твой жених дал его мне.

    Тереза. Ты его выпросил?

    Тард (с искренним негодованием). За кого ты меня принимаешь? На нем был этот галстук. А я ему просто сказал: «Отличный галстук, в точности с такой же сиреневой искрой, как мой костюм». А это святая правда - можешь проверить. И тут уж не знаю, какая муха укусила твоего жениха, - только он засмеялся, снял его и дал мне. Чудак, но сердце у него золотое. (Вынимает из кармана зеркальце и, напевая, поправляет галстук.) Ля-ля-ля! Этот галстук стоит не меньше пятидесяти франков. (Прячет зеркальце и с достоинством, вновь затягивается сигарой.)

    Тереза (против воли, улыбаясь). Как ты счастлив здесь...

    Тард. Так счастлив, что не смею в этом признаться самому себе.

    Тереза. Почему?

    Тард (смиренно). Боюсь, что ты отошлешь меня домой. (Суеверно трогает деревянный подлокотник.)

    Тереза. Ну, а у меня, по-твоему, счастливый вид?

    Тард. У тебя? Ох, ты такая странная. Я уже давно не пытаюсь понять, когда ты довольна, а когда нет.

    Тереза. Как ты думаешь, папа, если бы я ехала сюда с намерением быть счастливой, заставила бы я тебя приехать со мной?

    Тард. Разве тебя не могло потянуть к радостям в кругу семьи, как других женщин, доченька?

    Тереза. Не прикидывайся дурачком. Ты не так глуп. Тебя не удивляет, что я захотела взять тебя с собой? Когда, выпив на ночь последнюю рюмку коньяку, ты ложишься в свою постель с балдахином, ты не задаешь себе никаких вопросов?

    Тард. Ты ведь знаешь, я не любопытен... Ты хотела, чтобы я приехал, - я приехал. И вообще, после ужина я засыпаю в два счета.

    Тереза. И тебя но удивляет, что я подстрекала тебя к развязным выходкам и непристойностям?

    Тард. Минутку, минутку... Не надо преувеличивать. Я не совершал никаких непристойностей.

    Тереза. Совершал, папа. А мне хотелось кричать, и я до крови кусала себе губы, чтобы не расплакаться.

    Тард. Черт возьми! Так почему ты мне не сказала, малышка... Знаешь, когда я в ударе, меня заносит... заносит... Я не отдаю себе отчета...

    Тереза (закрыв глаза). Зачем? Я хотела, чтобы ты зашел еще дальше... Чтобы ты разделся догола на потеху окружающим. Чтобы тебе стало плохо, чтобы тебя рвало с перепою.

    Тард (испуганный нарисованной картиной). Тереза! У меня волосы встают дыбом! (Подходит к ней, вдруг кричит.) Тереза, посмотри на меня!

    Тереза. Ну.

    Тард. Что бы сказал твой жених, если бы меня вырвало на его ковры?

    Тереза. Наверное, ты, а заодно и я, твоя дочь, которая подзуживала тебя, да еще при этом хохотала, стали бы ему так противны, что он вышвырнул бы нас вон.

    Тард. Ты этого добивалась? О ужас! Но ведь тогда свадьбе не бывать?

    Тереза. Еще бы.

    Тард (не может опомниться). Ты нарочно хотела сорвать свою свадьбу? Но почему? В конце концов, я как отец требую, чтобы ты объяснила - почему? У меня ум за разум заходит, я должен понять - почему?

    Тереза (ласково). Это и в самом деле выше твоего разумения, папа...

    Тард (рухнув в кресло, потрясенный). Чудовище! Я произвел на свет чудовище гордыни!

    Тереза. Ты считаешь меня гордячкой?

    Тард. По материнской линии вся твоя родня жалкие козявки, но в Тардах сидит неукротимая гордыня. Это ты унаследовала от меня, дочурка...

    Тереза. Какое было бы счастье, папа, если бы все объяснялось только гордыней.

    Тард. А что же это такое, если не гордыня? Какое еще чувство может проявляться так бурно по отношению к человеку, которого не любишь?

    Тереза. Откуда ты взял, что я его не люблю?

    Тард. Ты что же, думаешь, если бы ты его любила, тебе хотелось бы вселить в него отвращение к нам обоим, и ты заставляла бы родного отца блевать на его ковры?

    Тереза. И однако я люблю его, папа.

    Тард. Нет-нет. Никогда не поверю. Я тоже любил, дитя мое. Нет, не твою мать, а позднее, другую женщину. Ты теперь взрослая, я могу тебе в этом признаться. Это была арфистка, она некоторое время играла в нашем оркестре. Высокая, стройная... а шику в ней было... Но я тебе клянусь, что подобные бредни никогда не пришли бы мне в голову... Хотя в известном смысле я по натуре более страстный, чем ты...

    Тереза (закрыв глаза). Да, тебе не пришло бы в голову умышленно грубить, делать все назло... Изо всех сил цепляться за свой жалкий бунт...

    Тард. Бунт? Какой еще бунт? Объяснись, Христа ради! Ты толкуешь мне сейчас о чем-то очень важном, но делаешь это так, чтобы я ничего понять не мог. Против кого ты бунтуешь? Послушай, дитя мое, растолкуй мне все без дураков. Я ведь знаю, что за народ влюбленные...

    Тереза. Против него и против всего, что здесь на него похоже...

    Тард. На него похоже? А что же это на него похоже?

    Тереза. Его дом - он нарочно встречает тебя вначале так безмятежно и приветливо, чтобы потом ты острее почувствовала: этот дом не для таких, как ты. Вся мебель в доме гонит меня прочь. Когда я прохожу через гостиную одна, я бегу бегом. Каждое кресло попрекает меня за то, что я хочу втереться сюда. И все эти старые дамы на портретах!

    Тард. А что, очень благородные дамы, черт возьми!

    Тереза. У меня в комнате тоже висят такие портреты. И я каждый вечер прогуливаюсь перед ними в чем мать родила.

    Тард. Глупое ребячество, но, впрочем, вполне безобидное.

    Тереза (подходит к книгам, которые стоят на полках в глубине комнаты). И его книги, .вот они - его книги. Это его друзья. Нет, хуже - сообщники! Это они говорили с ним, они сделали его таким, какой он есть; эти книги знают его лучше, чем я, а я - я совсем их не знаю и не могу с ними бороться. Но пусть я их не читала, я сразу раскусила их!..

    Тард. Так за чем дело стало, прочитай их, дочурка!

    Тереза (с несчастным видом). Вот уже три дня я встаю раньше всех в доме, прихожу сюда и, не открывая ставней, пробую читать... Но со мной они не говорят так, как с ним... Если бы он мне объяснил, - но я не хочу. Пусть они не думают, что я их боюсь! (Идет вдоль полок, швыряя книги на пол.) Вот, гляди, что я делаю с его книгами. Гляди, вот из-за этой он плакал, потому что там кто-то уехал в Африку продавать ружья. И вот эти, гляди, он их читает смеется, а я - нет.

    Тард (идет за ней, испуганно подбирая книги). Детка, детка, ты сошла с ума. Перестань, ты их испортишь. (Поднимает книгу, читает на корешке.) Мольер... Что тебе сделал Мольер? Он писал басенки... Тереза! Дитя мое! Тереза, я тебе запрещаю!

    Книг падает слишком много, он и сам роняет их - у него не хватает рук.

    Тереза (подходит к отцу и, вырвав у него книги, которые он кое-как подобрал, швыряет их на пол). Не смей их подбирать. Я хочу, чтобы он увидел их на полу, свои мерзкие книги.

    Тард (бросив последнюю книгу, которая еще оставалась у не в руках, растерянный, рухнул в кресло). Дитя мое, твои поступки ставят меня в тупик. Как могут безобидные книги...

    Тереза (забившись в угол, среди разбросанных книг, озирается, как затравленная). Тут все заодно с ним и против меня. Вот письменный стол, где он школьником делая уроки, заданные на лето, а я в это время гоняла по улицам. С виду стол как стол, но это его сообщник... (Показывает на один из портретов.) А в этой раме его мать, она умерла, - кажется, могла бы оставить меня в покое. Но я чувствую, даже мертвые с ним заодно.

    Тард. Только этого не хватало - вызывать мертвецов!

    Тереза. Они ужо рассказывали тебе о его матери?

    Тард. Говорят, премилая была женщина, а уж кротости и благовоспитанности прямо королевской.

    Тереза (с усмешкой). Вот-вот. А представляешь себе рядом с нею в его воспоминаниях девицу Тард с ее королевской кротостью и благовоспитанностью?.. Ну как, представляешь?

    Тард. Погоди-погоди! Во-первых, ты не станешь отрицать, что все твои подруги воспитаны куда хуже, чем ты. Что до твоей кротости, то я, в общем, тоже не вижу...

    Тереза (надвигается на него). Ах так! Я кротка! Вспомни же, как я была кротка в тот день, когда ты требовал, чтобы я ответила на заигрывания папаши Лебонза.

    Тард (встает, в негодовании). Ну, знаешь! Нашла время вспоминать! Самая подходящая минута! Да уж, поистине такта тебе не занимать стать! (В ярости расхаживает по комнате; потом, махнув рукой.) А впрочем, не забывай, что мы артисты, нам простительны эксцентричные выходки. Мы во всяком кругу на своем месте.

    Тереза. Артисты? Неужели ты это говоришь всерьез? Ты слышал хоть раз, как я играю на скрипке? А свою игру на контрабасе слышал? Неужели после этого ты можешь слушать, как играет он - хотя бы одним пальцем, - и твое сердце не обливается кровью?

    Тард. Постой-постой. Ты очень мило играешь, цыпочка, у тебя совсем недурные способности, а я - не забудь, пожалуйста, - занял второе место среди выпускников аркашонского музыкального училища. Не надо зря уничижаться. Мы многим можем утереть нос!

    Тереза (тихо, с улыбкой, полной отчаяния). Ну что ж, тогда бежим скорое искать тех, кому мы можем утереть нос, потому что здесь... (Останавливается перед портретом матери Флорана.) О да! Им легко умиляться, глядя на нее, а ей улыбаться в своей раме... Подумаешь, великий труд явиться в дом настоящей невестой, когда тебе не стыдно и не больно и ничто в тебе не вопиет, и быть мягкой и доброй и всеми любимой...

    Быстро входит Флоран в сопровождении Гартмана.

    Флоран. Извини, дорогая. Вы уже пили кофе?

    Тард. А как же. Нам тут даже пришли сказать: «Хозяин, мол, просил, чтобы вы, не дожидаясь его, чего-нибудь выпили». И мы, само собой, распили по рюмочке...

    Флоран. Отлично. Дорогой мсье Тард, вы вчера просили меня ссудить вам фрак.

    Тереза поднимает голову.

    Тард (смутившись, оправдывается). Да, лапочка. Понимаешь, твой жених сказал, что у него много фраков... Вот я и подумал: свадьбу-то играют всего один день, жизнь - штука дорогая!.. А фрак, ведь его не обязательно шить по мерке...

    Флоран. Ваши соображения совершенно справедливы, дорогой мсье Тард. Не стоит перечислять их снова. В настоящую минуту фрак лежит на кровати в вашей комнате, а к нему манишки, воротнички и галстуки. Не хотите ли пойти посмотреть, подходят ли они вам?

    Тард. Еще бы, еще бы, дорогой мой будущий зятек. Благодарю вас от всего сердца...

    Все ждут, что он уйдет.

    (Нерешительно присаживается на кресло под взглядами окружающих.) Вот только разопьем по рюмочке, и я с радостью...

    Флоран (с улыбкой подходит к погребцу). Какой напиток вы предпочитаете?

    Тард. Я вот минуту назад сравнивал финьшампань с арманьяком и, скажу вам по совести, не могу решить, что лучше.

    Флоран. Превосходно. Вот вам бутылка финьшампаня, а вот арманьяк. (Дает бутылки ему в руки.) Которая рюмка ваша?

    Тард (уклончивый жест). О, все равно, любая...

    Флоран. Ну, скажем, та. Что, если вы сейчас подниметесь в свою комнату, примерите фрак и разопьете коньяк без нас?

    Тард (вставая, с достоинством). Как я должен это понять?

    Флоран (с улыбкой). Именно так, как вы поняли.

    Тард. Если я не ошибаюсь, меня выпроваживают?

    Флоран (против воли улыбаясь). Вас выпроваживают ровно на одну минуту. В этом вы не ошиблись. Но с вами - две бутылки отменного коньяка. И к тому же вас очень скоро позовут обратно.

    Тард (останавливая его движением, исполненным величайшего достоинства). Объяснения излишни, я вас понял. (Делает шаг к двери.) Но я не обязан по крайней мере сидеть взаперти в своей комнате? Если ваш разговор затянется, могу я пойти пройтись?

    Флоран (выпроваживая его). Само собой...

    Тард (останавливается). Да, кстати... поскольку вы так любезны насчет фрака... вы не откажете одолжить мне трость? Я не привык гулять без трости... а свою, как на грех, забыл дома.

    Флоран. Трости стоят в прихожей. Возьмите любую. (Подталкивает его к двери.)

    Тард. Тогда, если позволите, я возьму с набалдашником из слоновой кости, там еще золотой ободок... Она мне как раз по руке... (Смущенно осекшись.) С виду, само собой...

    Флоран (торопясь окончить дело). Превосходно. Она - ваша. Я вам ее принесу. (Выходит.)

    Тард (бросается за ним с криком). Не беспокойтесь! Не утруждайте себя!.. Но Флорин уже вышел.

    (Упавшим голосом.) Но беспокойтесь!.. О, это смешно, зачем он себя утруждает... (Робко кричит в полуоткрытую дверь.) Да не ищите же, не надо, мне не к спеху...

    Флоран (возвращается с другой тростью). Не пойму... Я вчера еще ее видел, а сейчас не могу найти. Может, возьмете пока взамен эту?

    Тард (бормочет). Я объясню... Я так и предполагал, что вы не откажете... Она в моей комнате.

    Флоран (рассмеявшись, подталкивает его к двери). Тем лучше. Живо идите к себе.

    Тард уходит.

    Тереза (после ухода Тарда). Что случилось? Почему ты его прогнал?

    Флоран. Случилось вот что, Тереза. Сегодня утром я получи; анонимное письмо. Вот послушай, узнаешь этот стиль? (Читает.) «Я пишу вам письмо, потому что хочу сообщить кое-что важное насчет той, кому вы хотите дать свое имя...»

    Тереза. Ну и что?

    Флоран. Письмо принес мальчик из буфета при вокзале, где отправитель ждал встречи со мной. Ты сама понимаешь, что я только посмеялся, над этим посланием. Но так как я не хотел, чтобы кто-нибудь тебе докучал, я послал на вокзал Гартмана. Он обнаружил там твою приятельницу из оркестра - девушку, что играла на второй скрипке, и, по-моему, сделал очень умно, приведя ее сюда. Хочешь с ней поговорить или хочешь, чтобы я сразу отправил ее восвояси?

    Тереза. Хочу с ней поговорить.

    Флоран. Прекрасно. Сейчас я ее приведу. (Уходит.)

    Гартман (подходит к Терезе). Обнаружив эту девушку в привокзальном буфете, я проявил некоторую нескромность. Я не отправил ее домой, как мне поручил Флоран, а напоил ее и задал ей кое-какие вопросы. (Тереза смотрит на него.) Впрочем, ничего особенного она мне не сказала, но только у меня создалось впечатление, что не она сама придумала всю эту историю с анонимным письмом. Кто-то вызвал ее сюда. (С улыбкой смотрит на Терезу и вдруг берет ее за плечи.) Тереза, вы уверены, что не собираетесь совершить сейчас большую глупость?

    Тереза (вырываясь). Я не понимаю, о чем вы. Оставьте меня.

    Гартман. Милая моя Тереза! Посмотрите мне прямо в глаза. Я не знаю в точности, какой злой дух одолевает вас в данную минуту. Но кое о чем догадываюсь. Не пожимайте плечами, может статься, в один прекрасный день вы поймете, что в здешнем доме я один имею право вести с вами такой разговор. (Тереза вырвалась от него. Вновь берет ее за руку; ласково, но твердо.) Тереза, вы любите Флорана. Это правда. И это главное. Ваше счастье - перед вами. Ухватитесь же за него обеими руками и выкиньте из головы все эти глупые бредни.

    Тереза. Это не глупые бредни...

    Гартман. Глупые, дружок... Я умышленно назвал их так. Я хотел вывести вас из себя... Послушайте меня, Тереза... Если вам хоть раз будет больно в этом доме не оттого, что вы порезали палец или ушибли локоть, или если вы хоть раз заплачете не оттого, что чистите лук, - все это будут бредни, горести, высосанные из пальца... Вы забыли, что находитесь в обители счастья, где горестям места нет... Владелец этой обители приоткрыл вам навстречу дверь. Не делайте глупостей. Входите не мешкая.

    Тереза. Я не хочу вас слушать, вас и ваши красивые слова. И вообще, чего вы суете нос, куда не надо? Что вам за охота путаться в чужие дела? Неужели вы не можете оставить меня в покое?

    Гартман (улыбаясь). Оставить вас в покое, Тереза? За шесть дней я не сказал с вами двух слов...

    Тереза. Еще бы, вы сидите и попыхиваете своей трубкой, разве я не вижу, что вы все замечаете, все наматываете ус. Это мои горести, вот и оставьте их мне. Расхлебывайте лучше свои, если они у вас есть.

    Гартман (держа ее за плечи, испытующе глядит на нее.) Я старый эгоист, Тереза, на моих глазах погибло не мало людей, а я пальцем не шевельнул, чтобы им помочь. Но, как видно, вы пришлись мне по душе, потому что на сей раз я считаю слишком нелепым безучастно глядеть, как вы спасаетесь от своего счастья.

    Тереза (вырывается от него). О, как вы все противны мне вашей болтовней о счастье! Можно подумать, что на свете куда ни глянь - всюду одно счастье! Ну так слушайте. Да, я хочу спастись от этого счастья. Да, я не хочу, чтобы оно меня сожрало живьем. Я хочу по-прежнему мучиться, страдать, вопить от боли! Чудеса в решете - верно? Вам этого не понять - верно?

    Гартман (тихо). Откуда вам это знать, Тереза?

    Входит Флоран с Жанеттой.

    Флоран. Войдите, мадемуазель. Вот твоя подруга, Тереза. Мы оставим вас вдвоем.

    Тереза. Нет, не уходи. (Женщины пристально смотрят друг на друга. Наконец, нарушает молчание.) Ну, чего же ты - говори. Ты прислала анонимное письмо. Ты хотела говорить - говори. Что ты хотела сказать? (Жанетта молчит.) Может, хочешь остаться с ним вдвоем? Тебе небось стыдно при мне? Ладно, я выйду.

    Флоран (удерживает ее). Нет, Тереза. Теперь мой черед тебя удержать. Ты должна остаться. Я не хочу ничего слушать без тебя.

    Тереза. Ты же видишь, она боится. При мне она не станет говорить.

    Флоран. Ну что ж, не станет так не станет. Да и так ли уж необходимо, чтобы она говорила?..

    Тереза. Да. Я хочу. Пусть скажет то, что собиралась сказать. Я хочу, чтобы ты знал все, Флоран. Ну, говори же. Теперь я прошу тебя - говори. Ты что, онемела? Говори!

    Жанетта. «Говори», «говори», а чего говорить-то? Говорить то, что ты велела говорить, или то, что не велела говорить?

    Флоран. То есть как это?

    Жанетта. Приехать я приехала, а сказать мне нечего. Ищи себе другую, милочка. (Повернувшись к Флорану.) У вас есть машина отвезти меня на станцию?

    Тереза. О нет! Так дешево ты от меня не отделаешься. Думаешь, я тебя так и отпущу? Ты явилась, чтобы что-то сказать, голубушка, вот и говори.

    Жанетта. Ты взбесилась, Тереза. Отстань от меня.

    Флоран. Тереза, по-моему, пусть она лучше уедет.

    Тереза. Нет! Я хочу, чтобы она сказала. Пусть выложит все свои гнусности, а не держит их за пазухой. Посмотрите на нее, как она вырядилась, посмотрите на ее крашеные патлы, да ей даже говорить не нужно, здесь уже запахло непотребством от нее самой, от ее дешевой пудры, от сигаретки, зажатой в зубах... Валяй, Жанетта, валяй, подружка девицы Тард, выкладывай. (Трясет ее.) Ну, чего ты ждешь, раз за этим пришла? Раз я сама тебя прошу. Боишься, что ли?

    Жанетта. Не боюсь. А уж если хочешь знать, мне противно. Не хочу, чтоб на меня возводили напраслину. (Вдруг Флорану.) Может, я и завидовала, как все, что ей привалило такое счастье и вы ее увезли, но одно дело - завидовать, а другое -- прийти да так вот нагадить... Это она вызвала меня.

    Тереза. Дура, дура!

    Жанетта. Обещала оплатить проезд да еще дать триста франков впридачу.

    Пауза.

    Флоран (поворачивается к Терезе). Зачем ты вызвала сюда эту девушку?

    Тереза. Чтобы она поговорила с тобой.

    Флоран. А что ты просила ее сказать?

    Жанетта. Ох, мсье, такую мерзость...

    Флоран (принужденно смеясь). Что это еще за выдумки? Что ты просила ее сказать? (Тереза не отвечает. Оборачивается к Жанетте, берет ее за руку.) Что должны были мне сказать? Ну скажите же наконец, раз вас просят.

    Жанетта (вырываясь). Нечего мне руки выворачивать! Мне что, мне не жалко сказать, если вам так хочется... Я для этого три сотни километров отмахала... Она написала, чтобы я приехала и сказала вам, что она была любовницей Госты...

    Флоран (отпускает ее). Госты...

    Жанетта. Ну да, жила с любовником своей матери... Уж не посетуйте, мсье.

    Флоран (обернувшись к Терезе). Это чудовищно. Зачем ты затеяла?

    Тереза. Ты слышал, слышал? Уж вы не посетуйте, как говорит. Теперь что, теперь от этого толку мало, раз знаешь, что я сама вызвала ее сюда, но все равно, я хотела, чтобы она произнесла эти слова, чтобы ты услышал здесь, в своем доме, и чтобы твоя мать на портрете услышала, и все эти старые дамы, и эти кресла, и твой дом, и парк, и твои розы, и твой старый садовник, которого я ненавижу, и твои старые няньки, и твои книги, твои мерзкие книги.

    Жанетта (поднимает одну из книг). Да-а, книги тут, я вижу, ногами топчут.

    Флоран замечает книги на полу, смотрит на Терезу.

    Тереза. Это я их разбросала.

    Флоран. Почему?

    Тереза. Просто так.

    Флоран (взяв ее за плечи). Тереза! Я хочу, чтобы ты мне объяснила, почему.

    Тереза. Можешь стискивать меня своими ручищами, можешь делать мне больно, все равно не скажу, почему. Я хотела, чтобы ты услышал то, что я просила эту дуру сказать тебе, а она взяла и все испортила. Я хочу, чтобы ты знал, что я разбросала твои книги, что я каждый вечер, проходя здесь, плюю на портрет твоей матери, что я нарочно привезла сюда отца, нарочно позволила тебе давать ему деньги, нарочно подпаивала его и подбивала петь похабные песни, - но почему я это делаю, почему я ненавижу вас всех, я тебе никогда не скажу, раз ты не смог понять сам!

    Флоран (потрясенный). Тереза, но этого не может быть... Мы еще недавно были счастливы... Что с тобой?

    Тереза. Ты был счастлив, а я - нет.

    Флоран (шепотом). Это ужасно...

    Тереза. Да. Ужасно.

    Флоран. Но ты вся дрожишь.

    Тереза. Да, дрожу. Дрожу, потому что я одна здесь не умею улыбаться, я одна здесь - грязная и несчастная, я одна знаю, что такое стыд.

    Флоран. Но почему ты несчастная, почему тебе стыдно?

    Тереза. Можешь не спрашивать, я не отвечу. (Бросается на диван.)

    Флоран смотрит на нее в растерянности, не смея приблизиться к ней.

    Гартман (отводит Жанетту в сторону). Послушайте, вы спрашивали о машине?

    Жанетта. Да, но мне надо перед отъездом поговорить с глазу на глаз с Терезой. Пусть она на меня плюет, пусть гоняет задарма за три сотни километров, но еще платить за это из своего кармана я не согласна.

    Гартман (вынимает бумажник и берет Жанетту под руку). Пойдемте. Этот вопрос я улажу сам.

    Жанетта. Вот это по-честному. (Обернувшись.) Прощай, Тереза, и послушай меня, не ломайся... У тебя хорошее место, держись за него. (Выходя, Гартману.) Ах, мсье, будь на ее месте я!..

    Гартман. Да, но что поделаешь - это не вы...

    Оба уходят. Тереза лежит на диване, спрятав лицо.

    Флоран (шепчет, стоя возле нее). Ты страдала, любимая, а я ни о чем не подозревал. Бедная моя глупышка! Хотела, чтобы я поверил, будто ты живешь с любовником своей матери!.. Подумать только, что насочиняла! С любовником собственной матери!.. Нет уж, будь я на месте маленькой дурочки, которая во что бы то ни стало хочет доказать всему миру, что у нее душа чернее сажи, я бы сочинил что-нибудь более правдоподобное. (Приподнявшись на локте, Тереза смотрит на него, хочет что-то сказать, потом молча, устало опускается на диван. Садится рядом с ней.) И ты вообразила, что я позволю тебе горевать и скрывать от меня причину своего горя? Ты вообразила, что я позволю хоть одной-единственной горести угнездиться в твоей душе? (Обнимает ее.) Посмотри на меня. Я не верю в твои горести - это фантазии, и я сильнее их. (Приподняв ее, смотрит ей в глаза. Она отворачивается.) Разве ты не видишь, что я сильнее всех горестей на свете. Посмотри мне в глаза. (Тереза не двигается. Трясет ее, пытается заглянуть ей в лицо.) Во-первых, что ты тут сказала о моем доме? Ты чувствуешь себя в нем несчастной и одинокой? И книги мерзкие. Почему мерзкие? Эти мерзкие книги научили меня ждать тебя и любить с тех пор, как мне минуло двадцать лет. Когда ты их узнаешь, ты полюбишь их, как я. Они будто специально для тебя написаны. (Подбирает книги.) А ну-ка, давай наведем порядок в этом доме. Я уверен, что ты невзлюбила их только потому, что вы еще мало знакомы. Сейчас я вас представлю друг другу. (Хочет взять ее за руку.) Дай мне твою руку, встань, я представлю тебя моему дому, Тереза. (Тереза прижимается к дивану.) Нет? Ты не хочешь встать? Знакомиться лежа не очень вежливо. Впрочем, я уверен, что мой дом тебя извинит. Старые деревенские дома на редкость добродушны. (Он говорит шутливо, но в то же время растроганно, словно обращаясь к ребенку, и при этом все время гладит ее по голове.) Итак! Господа деревья, господа серые стены, и вы, господа кресла, - потому что, по-моему, тут не обошлось и без вас - я прошу вас извинить эту девушку, она немножечко хандрит, потому что не знает, с какой стороны к вам подойти, чтобы вас полюбить. Наверное, и вы все напустили на себя слишком большую важность. А вам не следовало ее отпугивать. Она наверняка не лежала бы на диване, уткнувшись в него носом, если бы ты, дорогой мой дом, объяснил ей, что издали ты похож на замок, но, когда приглядишься, видишь, что твои стены сверху донизу испещрены зверьками и человечками; это мальчишки, много поколений мальчишек исцарапали тебя перочинными ножами. А вы, кресла! Вы должны были объяснить ей, что вы совсем не такие страшные, какими кажетесь с виду, и к тому же вас даже нельзя отнести ни к какому стилю! А вы, прадедушки и прапрадедушки в рамах! Что это вам вздумалось хитрить! Неужели только потому, что одна она во всем доме не знает, что никто из вас пороха не выдумал? А ты, мама, как же ты позволила ей плевать на твой портрет и не объяснила ей, что, наоборот, она должна была бы тебя полюбить... Значит, ты не сказала ей, что она похожа на тебя? Она страдала, мама, а ты ей ничего не сказала! Ты, которая умела врачевать любое горе, ты не нашла для нее ни слова утешения?.. Я просто не узнаю тебя, мама! Ты бы хоть спела ей песенку, которой убаюкивала меня на ночь...

    Тереза (не шевелясь, начинает вдруг петь во все горло голосом хриплым от слез, зарывшись лицом в подушки дивана).
    «У Нинон
    Пропал тромбон.
    Где же он?
    Ах, Нинон,
    Где твой тромбон...».

    (Замолкает, задохнувшись от рыданий.)

    Флоран. Что ты поешь?

    Тереза (закрыв лицо руками). Песенку моей матери.

    Флоран. Зачем ты поешь эту чепуху?

    Тереза. Потому что моя мать - женщина грубая и равнодушная, потому что я стыдилась ее, а она меня била... (Ее слова снова обрывает рыдание.)

    Флоран (кричит). Ты плачешь! (С силой поднимает ее.) Тереза... девочка моя! (Ее лицо залито слезами, встав, она пошатнулась. Трясет ее и кричит с испугом.) Тереза!..

    Тереза. Прости, я дура. Дай мне платок. Я не буду больше плакать. Плакать глупо.

    Флоран. Почему ты плачешь? Я тебя люблю, все здесь тебя любят. Здесь все добры и радушны, и все хотят сделать тебя счастливой. (Тереза молчит, закрыв глаза. Кричит.) Тереза! Не прячь от меня глаза! Посмотри на меня, я сумею тебя утешить. Я думал, что это опять детский каприз, как неделю назад, когда они вообразили, будто ты выходишь за меня из-за денег. Это был такой вздор, что я не придал ему значения. Но, значит, дело не только в этом, Тереза?

    Тереза (жестом останавливает его, тихо). Послушай. Ты должен меня отпустить. Больше я ни о чем не прошу. (Флоран порывается что-то сказать. Снова его останавливает.) Ты видишь, я не кричу, не устраиваю сцен. Ты должен меня отпустить.

    Флоран (делает шаг к ней). Тереза, ты сошла с ума!

    Тереза (отступает, точно боится его). Не прикасайся ко мне!

    Флоран. Дай, я обниму тебя крепко-крепко. Обниму и вылечу тебя.

    Тереза. Нет, мне сейчас слишком больно. Ты должен меня отпустить. Ты не знаешь, что это такое, и никогда не узнаешь. Это клокочет, бурлит и вдруг вырывается наружу... Дай мне уйти отсюда без сцен, без слез, пока у меня еще есть силы. Пожалуйста, я прошу тебя по-хорошему, если я останусь здесь еще немного, я сойду с ума...

    Флоран. Я ни за что тебя не отпущу.

    Тереза. Так надо, Флоран, ты должен... Ничего не говори, я поднимусь к себе, а ты, как всегда, пойдешь работать. А вечером ты заметишь, что меня нет, и даже не будешь точно знать, когда я уехала, тогда нам не придется больше ни о чем говорить. Разговоры - это больнее всего.

    Флоран. Но объясни по крайней мере, в какую минуту я обидел тебя, не то я сам сойду с ума...

    Тереза (с беспомощным жестом, как маленький ребенок). Не могу...

    Флоран. Нет, ты должна объясниться. Я не выпущу тебя из этой комнаты, пока ты мне не объяснишь.

    Тереза (качает головой). Не надо, пожалуйста, отпусти меня... (Смотрит ему прямо в глаза и добавляет жестко.) Если ты меня любишь.

    Флоран (спокойный, уверенный в себе). Я тебя не отпущу, именно потому, что люблю тебя, и потому, что ты тоже меня любишь, я в этом уверен. Не знаю, что за гордыня и злоба искажают сейчас твое лицо. Но я уверен, что это сорные травы, они пьют из тебя соки, но не имеют с тобой ничего общего. Ты можешь их одолеть. Я вырву их одну за другой.

    Тереза (вдруг с криком отбегает от него). Но ты же слышишь я прошу тебя молчать! Мне стыдно, стыдно, что я такая, но я навсегда останусь такой. Когда же вы все наконец оставите меня в покое? (Вся дрожа, забилась в кресло.)

    Флоран (осторожно подходит к ней). Прости меня, любимая. Я сделаю тебе больно. Но я должен спасти тебя от тебя самой. Что-то гонит тебя сейчас от меня и моего дома, но я уверен, что другие силы удерживают тебя здесь. Эта борьба раздирает твою душу, потому-то ты плачешь и дрожишь. Но не думай, что я буду глядеть на это сложа руки. Я говорил тебе, что люблю драться... Посмотри-ка на меня и если смеешь - говори. Может, после этого я тебя отпущу. (Силой заставляет ее поднять голову. Тереза смотрит на него, задыхаясь.) Не опускай глаз. Ты ведь чувствуешь сама - я сильнее тебя и всех твоих горестей.

    Тереза отстраняется от него как можно дальше, так что голова ее упирается в спинку кресла, и со страхом смотрит в ясные глаза, которые впились в нее. Она уже готова опустить взгляд, готова уступить, но в эту минуту входит ее отец.

    Тард (во фраке и цилиндре). Побоку запреты! Мне невмоготу! Полюбуйся на своего отца, дочурка, а? Какова осанка?

    Флоран (выпрямившись, двинулся к нему). Сию же минуту убирайтесь вон!

    Тереза (тоже бежит к Тарду и повисает у него на руке). Нет, папа, не уходи! Ты мне нужен!

    Флоран. Отпусти его, Тереза. Пусть он уйдет.

    Тереза. Нет, не отпущу, не отпущу. О, как я рада, что ты пришел, папа!.. Теперь я спасена, ты здесь, ты здесь!

    Флоран. Я прошу вас, уйдите. Вы же видите, вам тут нечего делать!

    Тереза (изо всех сил вцепившись в Тарда). Я не хочу, чтобы он уходил!

    Флоран (схватив его за другую руку). Говорю вам - убирайтесь!

    Тереза. Папа, останься!

    Тард. Видишь ли, доченька, мне начинает казаться, что я здесь лишний...

    Флоран. Да-да, вы здесь лишний. Уходите!

    Тереза. Нет, папа, ты мне нужен, останься!

    Тард. Видишь ли, если это всерьез... как-то некстати... в этом костюме.

    Тереза. О нет, папа, останься... и в этом костюме - тем лучше. (Прижимается к нему.) Папа, дорогой папочка! Как хорошо, что ты такой грязный, такой смешной и вульгарный!..

    Тард. Э, позволь-позволь, дочурка... Я понимаю, что ты шутишь, но все-таки не забывай - я твой отец!

    Тереза (кричит с каким-то зловещим торжеством). О нет, я не забуду, папа! Я твоя дочь! Дочь жалкого человечка с грязными ногтями, обсыпанного перхотью! Он любит произносить благородные слова, но пытался продать меня всем встречным и поперечным с тех самых пор, как на меня стали заглядываться мужчины...

    Тард (с достоинством). Что ты болтаешь? Я тебя просто не понимаю. (Флорану.) Она сама не знает, что говорит.

    Тереза. О нет, папа, я но забыла, что ты мой отец! Я не забыла ни одного из гнусных секретов, которые связывают меня с тобой крепче, чем любовь. Если бы ты знал, как дороги мне сегодня эти секреты, какую службу они мне сослужат! О, нам хорошо вдвоем, папа! Мы понимаем друг друга, так? Нам стыдиться друг друга нечего, мы ведь одной породы - верно?

    Тард. Само собой, детка, само собой... (Флорану.) Не понимаю, что с ней...

    Тереза (Флорану). Ты молчишь? Чувствуешь, что я теперь далеко от тебя и прилепилась к нему... Ты тащил меня за собой, ты ведь сильный, а я билась головой обо все придорожные камни... Но теперь я вырвалась от тебя. Ты меня больше не настигнешь.

    Флоран. Тереза, ты барахтаешься, рвешься, но ты не вырвалась от меня.

    Тереза. Нет, Флоран! Теперь, когда я дошла до отчаяния, я вырвалась от тебя. Я теперь в таком мире, где ты никогда не бывал, тебе туда не пройти и за мной не угнаться. Ведь ты не знаешь, что значит страдать и упиваться своим страданием... Ты не знаешь, что значит чернить себя, марать, вываливаться в грязи... Тебе незнакомы никакие человеческие страсти, Флоран... (Смотрит на него.) Морщинки - какая забота провела их на твоем лице? Ведь ты никогда не знал настоящего горя - горя, которого стыдишься, как гнойника. Ты никогда не испытывал ненависти - это видно по твоим глазам, - ненависти хотя бы к тем, кто причинил тебе зло.

    Флоран (все еще спокойный, с просветленным взглядом). Да, Тереза. Но я не отчаиваюсь. Я уверен, придет день, когда я и тебя научу забыть, что такое ненависть.

    Тереза. Как ты уверен в себе!

    Флоран. Да, я уверен в себе и в твоем счастье, которого я добьюсь, если надо, против твоей воли!

    Тереза. Какой ты сильный!

    Флоран. Да, я сильный.

    Тереза. Ты никогда не знал, что такое бедность, уродство, стыд. А я - я готова была часами петлять по улицам, только б лишний раз но спускаться по ступенькам, потому что у меня были дыры на коленках. Я бегала по чужим поручениям, была уже большая и, улыбаясь, говорила «спасибо», но стыдилась, когда мне давали на чай. Ты никогда не был на побегушках у чужих людей, никогда не разбивал поллитровку и потом не замирал от страха, боясь признаться в этом.

    Тард. Вот ведь приспичило вспоминать всякую ерунду!

    Тереза. Да, папа, приспичило!

    Флоран. Я никогда не был бедным, Тереза. Но это не моя вина.

    Тереза. Все не твоя вина! И ты никогда не болел. Я уверена. А у меня была золотуха, чесотка, сыпь - все болезни бедняков. И хозяйка заметила это и линейкой раздвигала мне волосы.

    Тард (в отчаянии). Тьфу ты, и золотуха туда же!

    Флоран (качая головой). Я буду бороться, Тереза, я буду бороться, и я одолею все беды, что тебе причинила нищета.

    Тереза (насмехаясь). Ты будешь бороться! Бороться! Ты готов с улыбкой вступить в борьбу с чужими страданиями, потому что не знаешь, что такое страдать. Страдание окутывает тебя, как мантия, и кое-где прилипает к коже. Если бы ты изведал, что такое злоба, трусость или слабость, ты бы тысячу раз подумал, прежде чем прикоснуться к этой кровавой мантии. Ох, каким нужно быть осторожным, чтобы не задеть бедняков... (Берет отца за руку.) Живо, папа... Надевай свой цилиндр. (В упор, Флорану.) А теперь будь любезен, дай нам пройти.

    Флоран (преграждая ей путь). Нет, Тереза.

    Тереза (дрожа, глядит ему в глаза). «Она прелестна», - я слышала, как вы переговаривались с Гартманом. «Прелестна». Ты ведь не ждал от меня этого, а? Лицо, искаженное ненавистью, крикливый голос и все эти мерзости. Я, наверное, сейчас безобразна, как сама нищета, не так ли? Не говори - нет. Ты побледнел. Побежденные страшны - верно?

    Флоран. К чему ты говоришь эти дурацкие слова? Какая же ты побежденная? А уж я-то совсем не победитель.

    Тереза. Ты - богач. Это еще хуже. Победитель, который выиграл сражение без боя.

    Флоран (кричит в отчаянии). Зачем ты вечно попрекаешь меня богатством? Что я должен с ним сделать?

    Тереза. Ничего, Флоран. Если даже ты выбросишь все свои деньги за окно, на ветер, смеясь, как ты смеялся на днях, мое горе не развеется вместе с ними... Пойми, ведь ты богат не только деньгами, ты богат домом, в котором протекло твое детство, долгой, безмятежной жизнью, которую прожил ты и твои деды и прадеды... Ты богат радостью жизни, во имя которой тебе никогда не приходилось ни нападать, ни защищаться. И еще ты богат своим талантом. Видишь, сколько всего тебе пришлось бы побросать за окно... Но только не воображай, что ты чудовище. Гартман зря назвал тебя так. Ты заставил меня страдать, но ты добрый. Понимаешь, ты не виноват, просто ты ничего не знаешь. (С минуту глядит на него, и вдруг ее захлестывает гнев. Кричит, наступая на него.) Ты ничего не знаешь! Раз уж я решила выложить все начистоту, как служанка, которой дали расчет, я еще раз крикну тебе в лицо: вот что для меня горше всех мук. Ты ничего не знаешь! Такие, как ты, ничего не знают! Вам повезло - вы можете ничего не знать. Ох, мне кажется нынче вечером во мне клокочет все отчаяние, от которого веками сжималось сердце обездоленных, когда они вдруг замечали, что счастливые люди ничего не знают, и нет никакой надежды, что узнают хоть когда-нибудь! Но сегодня ты узнаешь, узнаешь, если не о других, то хоть обо мне. А ну-ка, папа, расскажи ему, если у тебя хватит духу, про все низости, все гнусности, о которых он ведать не ведает и которые наделили печальным опытом меня, хотя я моложе его. Ну же, ну, рассказывай, не стесняйся... Расскажи обо всем. О том, как мне было девять лет, и нашелся старый господин, который был так добр...

    Тард. Она сошла с ума. Это был друг дома. Она сама не понимает, что говорит...

    Тереза. Расскажи ему еще, как мама, бывало, напьется и блюет, а я за ней убираю...

    Тард. Да замолчи ты! Дитя мое... ты меня убиваешь!

    Тереза. А он хотел, чтобы я полюбила его мать, - представляешь! Он хотел, чтобы я не плевала каждый вечер на портрет этой улыбающейся дамы... Чтобы я умилялась сказочкам о ее розах... Бедняжка, в этих розах прошла вся ее жизнь... Но это не все, это еще не все... Выложи ему остальное, это будет эффектно под занавес. Скажи ему, что не такая уж это чушь то, что должна была рассказать Жанетта, и мама не раз подбивала меня уступить Госте, чтобы удержать его при себе.

    Тард (в сердцах). Ну этого я никогда бы не допустил!

    Тереза. Верю, папа. Тогда лучше расскажи ему, как в пятнадцать лет - какое там - в четырнадцать у меня уже был любовник...

    Тард. Замолчи, я тебе говорю! Не слушайте ее!

    Тереза (кричит). В четырнадцать лет у меня был любовник!

    Тард (становясь перед нею). Тереза, хватит!

    Тереза (отталкивая его, продолжает кричать Флорану). Слышишь, в четырнадцать лет у меня был .любовник! Это был мальчишка, которого я даже толком не знала. Я уступила ему без любви, и не потому что была порочной, а так, по безропотности и покорности, которые ты тоже не поймешь. Я была с ним всего один раз. И забеременела. Когда я это обнаружила, его давно след простыл. А я избавилась от последствий сама... одна, в своей комнате...

    Тард (бросаясь к ней). Дочка!

    Тереза (отстраняя его, кричит в упор Флорану). Сама... и ползала на четвереньках, истекая кровью...

    Тард (снова хватая ее). Дочка, я тебе запрещаю!

    Тереза (отталкивая его). ...и кусала все, что попадало под руку, чтобы не кричать! Ну вот, видишь! Я сказала, сказала! До сих пор я не говорила никому. Теперь все. Теперь я никогда не осмелюсь поглядеть тебе в глаза. (Бросается в кресло, без сил, закрыв лицо руками.)

    Тард (вспылив, с искренним возмущением). Ну ото уж слишком! Слишком. Я старый человек, и жизнь порой хватала меня за горло. Приходилось кое-чем поступаться, иной раз, может, больше чем следует, но рассказывать об этом вот так, при всех, кричать об этом на весь дом, чуть ли не хвастаться этим - ну нет! Никогда! Слышишь, никогда твой отец не позволил бы себе такого!

    Пауза.

    Флоран (застывший, бледный, каким-то чужим голосом). Что я должен сделать, Тереза?

    Тереза. Не гляди на меня и дай мне уйти, если у тебя осталась хоть капля любви ко мне. (Встает и не оборачиваясь идет к двери.) Идем, папа.

    Тард (уходя, Флорану). Я еще раз прошу прощения за эту сцену, которая меня оскорбляет и унижает, но я здесь ни при чем. Вам-то я могу сказать как мужчина мужчине: мало ли что в жизни случается, но делать - это одно, а говорить об этом вслух - другое... (Кланяется и выходит следом за Терезой.)

    Гартман (быстро входит). Я только что столкнулся с Терезой - она бежала по лестнице к себе в комнату.

    Флоран (по-прежнему устремив невидящий взгляд в пространство, тихо, не шевелясь). Она погибла.

    Гартман. И это говорите вы, Флоран? Я с первой минуты знал, что вам предстоит нелегкая любовь. Вы должны положить немало сил, чтобы все понять. Бегите же за ней, удержите, верните ее. Она уезжает, Флоран, надо действовать!

    Флоран. Я не знаю, что делать. Я растерялся, Гартман.

    Гартман. Вы растерялись? Что же она могла вам сказать?

    Флоран. Я ее не понимаю. Ей здесь все причиняет боль. Мой дом, мои книги, даже память о моей матери.

    Гартман (пожимает плечами). Неужели вы не догадываетесь, что все это повод, и дело только в вас одном?

    Флоран. Она упрекает меня за то, что я не знал нужды, не знал горя и ненависти. Она стыдится своего отца и нарочно привезла его сюда. Она стыдится своей прежней жизни и вызвала сюда эту девицу, чтобы та взвела на нее грязный поклеп.

    Гартман. Помните тот вечер в кафе, когда вы мне описывали Терезу? Я тогда сказал вам: какое счастье, что у девушки, которую вы полюбили, не строптивый, не упрямый, не обидчивый характер.

    Флоран. Но почему? Вы считаете, что моя любовь недостаточно сильна, чтобы удержать такую девушку?

    Гартман. Флоран, вы похожи на тех богачей, которым всегда не хватает мелочи для нищих... Вы щедро отдавали себя своему искусству и радости бытия, и они щедрой рукой возвращали вам... Вы сказали, что слишком большого везения не бывает. Теперь вы убедились в противном. Сейчас вы, наверное, поняли, что такое бремя слишком долгого везения... Вы точно властелин былых времен; вам слишком щедро и притом даром было отпущено то, за что мы, грешные, платим дорогой ценой. Что ж, миритесь с участью властелинов: они чувствовали себя чужаками на земле.

    Флоран. Но я люблю ее, Гартман!

    Гартман. Вот тут вы совершили промах. Властелин должен любить только свое собственное удовольствие.

    Флоран. Тут что-то не так. Мы ее не понимаем, Гартман. Не может быть, чтобы она так страдала только по этой причине.

    Гартман (негромко, странным голосом). Может, Флоран. Поверьте мне, я-то хорошо ее понимаю.

    Флоран (поднимает голову, встречается взглядом с Гартманом и невольно отшатывается). И вы? Вы тоже собираетесь мне что-то сказать?

    Гартман (тихо). Когда я познакомился с вами, Флоран, я был уже пожилым человеком и неловкими пальцами тщетно пытался вызвать отзвук у безответной материи. Я был пожилым человеком, но заблудился в бесплодных поисках небесных голосов, которые вы нашли без всяких усилий, от рождения. (Пауза. С улыбкой.) Я не плакал, не кричал. Я ведь не был вашей возлюбленной... Но чувствовал я почти то же, что она. Я вас ненавидел.

    Флоран (шепотом). Но что на вас обоих нашло? Ведь я не виноват.

    Гартман (выпрямившись, берет погасшую трубку). Нет, не виноваты. И вот теперь я просто старый антрепренер, я трезво оцениваю свои музыкальные способности и искренне люблю вас. (Чтобы скрыть волнение, начинает выбивать трубку.) Забавно, я не думал, что когда-нибудь выскажу вам это... Но пусть вы хотя бы поймете, что нельзя бросать ее в эту минуту, когда она складывает свой убогий скарб и гибнет, гибнет одна-одиношенька.

    Флоран. Гартман! Я боюсь, что она посмотрит на меня тем взглядом, каким смотрела в последний раз. Я знаю, через пять минут будет поздно, но что же мне делать? Скажите, скажите вы, что мне делать... (Гартман смотрит на него, делает уклончивое движение. Повернув к нему искаженное лицо, кричит.) Я страдаю!..

    Гартман. Может, именно это и нужно. Страдать, если вы способны научиться страданию. (Идет к выходу. На пороге сталкивается с Терезой, одетой к отъезду.)

    Тереза (монотонно, без всякого выражения). Вы здесь, Гартман? До свиданья. (Подходит к Флорану.) Прощай, Флоран. (Протягивает ему руку.) Я не хотела сбежать как трусиха. Я не могу глядеть тебе в глаза, видишь... Не вспоминай обо мне слишком дурно.

    Флоран (бормочет, не двигаясь с места). Прощай, Тереза... И прости меня. Я не знал...

    Пауза.

    Тереза (смотрит на него. И вдруг тихо). Ты... плачешь? (Флоран молчит.) Ты?.. Плачешь из-за меня? Значит, ты умеешь плакать?.

    Флоран (машинально отирает щеку). Разве я плачу? Прости пожалуйста.

    Тереза (после паузы, во время которой она не двигаясь, не отрываясь смотрела на него). Значит, и ты не всегда счастлив, несмотря на красивые вещи, которые тебя окружают?

    Флоран. Нет, как видишь.

    Тереза. Значит, ты не всегда уверен в себе? Не всегда уверен в том, что всех одариваешь счастьем? Что все силы неба и земли всегда на твоей стороне?

    Флоран. Нет, Тереза, с тех пор, как я знаю, что ты несчастлива, я растерялся, я чувствую себя беспомощным, как отец, у которого ребенок молча чахнет от неведомой болезни... Тебе больно, и это моя любовь причиняет тебе боль, тебе больно, а моя любовь не может тебе помочь. Я изо всех сил стараюсь сделать тебя счастливой, но тебе по-прежнему больно, - а ничего другого я не умею... Ты говорила мне о страданиях, которых я не знаю, а понимаешь ли ты то, что чувствую я?

    Тереза (тихо). Может, ты хоть разок попробуешь быть, как другие: трусливым, злым, жалким, себялюбивым? Один разок?

    Флоран. Не могу.

    Тереза. Может, ты попробуешь не добиваться всего сразу, без всяких усилий, а с трудом пробивать себе дорогу, оступаясь, начиная сначала, страдая, стыдясь? Может, ты попробуешь - и мне станет легче?

    Флоран (снова качает головой, глаза его полны слез). Я не могу. Вы все меня попрекаете, будто я виноват. Пойми, это очень трудно - научиться не быть счастливым... Раньше я иногда чувствовал себя как бы заколдованным, чувствовал, что мне никогда ни за что не придется платить ни стоном, ни слезинкой... И меня это даже устраивало. Но сегодня вечером я узнал, что страдание - тоже привилегия, которая дается не каждому.

    Тереза (шепчет, плача от радости). О мой любимый, значит, и ты, ты тоже сомневаешься! Тебе стыдно, тебе больно?.. Значит, ты не настоящий богач... (Кончиком пальца снимает слезу со щеки Флорана.) Вот, взгляни, смотри, как она блестит на кончике моего пальца! Что мне до всего остального, если ты заплатил за меня своей слезой. О! Ты плакал, а я складывала наверху свой чемодан. Почему же ты не позвал меня, не сказал, что ты плачешь, - ведь тогда я не была бы так одинока?

    Флоран. Я боялся, что ты не поймешь.

    Тереза. Правда? Значит, тебе тоже нужно, чтобы я тебя понимала, чтобы я тебе помогла? А я, как дура, хотела уйти и ничего не знала. (Бросается в его объятия.) О, скажи, что я тебе нужна! Нужна, если не как взрослому мужчине, то хотя бы как ребенку, чтобы ты мог есть и ходить... Пусть я буду тебе нужна, чтобы мне было не так плохо.

    Флоран. Ты мне нужна.

    Тереза. Ведь от этого я тоже была несчастна. У тебя так много всего, что согревает, поддерживает и кормит тебя. А для меня ты один и очаг, и пища, и одежда.

    Флоран. Ты мне нужна, Тереза.

    Тереза. Больше чем все остальные радости?

    Флоран. Больше чем все остальные.

    Тереза (с улыбкой). Тогда живо зови их всех сюда. Я больше их не боюсь. (Прижимается к нему, спрятав лицо у него на груди.) Знаешь, я ведь лгала тебе... Не смотри на меня... с тех пор, как ты увез меня, во мне говорил дух противоречия... Я люблю тебя, люблю таким, какой ты есть. Не старайся быть похожим на других. У меня нет ни друзей, ни дома, ни семьи, но мне теперь все равно. Пусть придут твоя тетя и сестра, я их полюблю от всего сердца. У меня теперь тоже светло на душе, и я богата. Ты мой дом, моя семья, мой господь бог.

    Тард (входит, под мышкой у него плащ, в руках два жалких чемоданчика). Вот и я. Готово. Бог мне свидетель, это против моей воли, и когда я запирал чемоданы, сердце мое разрывалось.

    Тереза (обернувшись). Ах, это ты, папа! Папа, я счастлива, счастлива!

    Тард. Черт возьми, после сцены, которую ты здесь закатила, трудно понять, как это ты умудряешься быть счастливой!

    Тереза. Я счастлива, папа, потому что ты уедешь один с твоими картонными чемоданами, и я наконец освободилась от тебя!

    Тард. Уеду один? Куда?

    Тереза. Куда хочешь, папа. Как можно дальше.

    Тард (просительно). Но на свадьбу я вернусь?

    Тереза (с облегчением кричит). Нет, папа!

    Тард (заморгав и как-то сникнув, бормочет). Но ведь... родной отец, дочурка...

    Тереза (снова кричит безжалостно). Нет, папа!

    Тард (сам не зная, что говорит). А ты остаешься?

    Тереза. Остаюсь, и мне больше не стыдно, я сильная, я гордая, я молода, и у меня вся жизнь впереди и счастье!.. (Преображенная, приникает к Флорану.)

    Понурившийся Тард уныло подбирает с пола свои чемоданы. Занавес

    Действие третье

    Декорации те же, что и во втором действии. Вечер, но на дворе еще светло. По временам слышны отдаленные звуки рояля. Посреди комнаты стоит Тереза, перед ней на коленях мастерица и ученица примеряют свадебное платье, рядом старшая мастерица... На заднем плане в кресле на террасе вяжет тетка Флорана - г-жа Базен, очаровательная старая дама, вся в кружевах, лентах и драгоценностях. На диване перелистывает журналы сестра Флорана - Мари. В углу, поодаль от всех, курит свою трубку Гартман. На террасе, позади г-жи Базен, три служанки, среди них судомойка, - они смотрят во все глаза. Пауза.

    Г-жа Базен (служанкам). Ну, довольно, довольно, поглядели, и будет. Наглядитесь вволю во время свадьбы...

    Экономка (выходя, судомойке, которая в экстазе приросла к месту). А ты что, не слышишь? Кому говорят? И вообще с чего это ты без спросу увязалась за нами? Сказано было раз и навсегда: ни под каким видом не суй носа в господский сад. А ну, марш на кухню, да поживее... (Г-же Базен.) Простите, мадам, мы не заметили, что она увязалась за нами...

    Г-жа Базен. А ведь до сих пор эта девочка всегда знала свое место.

    Экономка. В толк не возьму, какая муха ее укусила, - вечно слоняется там, где не положено... Что и говорить, она не чета прежней судомойке... Уж вы извините, мадам, я теперь глаз с нее не спущу. (Уходит.)

    Г-жа Базен. Через полчаса стемнеет...

    Снова пауза.

    Старшая мастерица (одной из своих помощниц). Немного подтяни шлейф. Вот видите, мадемуазель, в этой комнате сразу можно судить, как сидит платье, а в вашей спальне никогда бы не подогнать все как следует. Только нам надо поторопиться, иначе мы не успеем к поезду десять сорок пять.

    Мари (зевая от скуки). А я-то ждала вас с таким нетерпением! И вдруг - вы не играете в теннис! Вот досада.

    Тереза. Да.

    Мари. Будь еще здесь река, на худой конец можно было бы поплавать или заняться греблей. А мне, точно в насмешку, из Англии продолжают пересылать журналы по гребному спорту.

    Пауза.

    Старшая мастерица. Заколи булавку повыше, Леонтина.

    Мари. Вы никогда не бывали в Англии?

    Тереза. Нет.

    Мари. А я прожила там три года. Училась в великолепном колледже. Знаете, там нравы такие свободные, такие спортивные. Совсем другая атмосфера. И в результате мне не о чем говорить с моими здешними подругами: они все это время держались за юбки гувернанток или маменек. Досадно, что ваши родители не послали вас в Англию. Два-три года по ту сторону Ла-Манша - лучший способ для девушки узнать жизнь.

    Тереза (тихо). О, не скажите, есть и другие способы...

    Мари. Само собой. Но нас, француженок, держат в такой строгости, что мы до самой свадьбы остаемся наивными дурочками. Есть, правда, один путь - конечно, если родители не слишком старомодны, - работать. Увы, это не всякому доступно.

    Старшая мастерица. К несчастью, вы правы, мадемуазель. В этом году господину Лаперузу снова пришлось уволить пятьдесят мастериц.

    Мари. О нет, я не об этом. Когда имеешь связи, место всегда найдется. Я говорю о родителях. В некоторых семьях на работу все еще смотрят как на какое-то бесчестье. По-моему, работать восхитительно. А по-вашему?

    Тереза (слабо усмехнувшись). Как когда. Хорошо, конечно, заниматься тем, что очень любишь, - как Флоран.

    Мари. Нет, я говорю сейчас не о людях искусства. Я говорю об обычной работе, о job1, о должности с хорошим жалованьем в банке, рекламном бюро или страховом агентстве.

    Г-жа Базен (с террасы). Я всю жизнь работала не покладая рук: то вязала, то плела кружева, то еще что-нибудь придумаю, и мне это всегда было по душе. Я не из тех лентяек, что любят сидеть сложа руки. У меня два садовника, но мне случается и самой подрезать розовые кусты.

    Мари. Работа - это, во-первых, превосходное средство самодисциплины и, во-вторых, что особенно важно для девушки, - это полная независимость.

    Тереза. Знаете, те, кто служит в конторе или мастерской, частенько поглядывают на часы.

    Старшая мастерица. А у нас, чтобы положить этому конец, господин Лаперуз велел снять все стенные часы в запретил носить ручные. Все делается по звонку.

    Тереза (взяв за подбородок молоденькую ученицу, которая стоит перед ней на коленях). Скажи-ка ей, что сидеть изо дня в день у господина Лаперуза не такое уж большое развлечение.

    Старшая мастерица. Могу вас заверить, мадемуазель, что все мастерицы нашей фирмы довольны своей судьбой и даже очень довольны...

    Тереза (тихо, улыбаясь ученице). Еще бы.

    Г-жа Базен. В мое время мастерицы работали по шестнадцать часов в день. В каком-то смысле они, конечно, стали счастливее, зато в прежнее время им чаще делали подарки. Сколько раз я, бывало, сама дарила портнихам, приходившим шить у меня на дому, платья, которые еще вполне можно было носить. А теперь никому из нас это и в голову не придет - мастерицы не беднее нас с вами. Кто на этом проиграл? Не мы, конечно.

    Мари. Я чувствую, что вы на редкость старомодны, дорогая моя Тереза! Как видно, ваш идеал - это девушка-домоседка. Неужели вас никогда не раздражала семейная обстановка?

    Тереза (с улыбкой). О, у меня случай особый. Моя семья...

    Г-жа Базен. Вы правы, Тереза. Не сдавайте позиций! Мари у нас революционерка.

    Мари. А как же иначе! Я считаю, что молодая девушка должна работать. Во-первых, в этом есть что-то спортивное, это развлекает, наконец, это даже шикарно, - само собой, если работаешь не из нужды. Что поделаешь, тетя, надо идти в ногу со временем!

    Г-жа Базен. Мы тоже так говорили в свое время. Только в ту пору мы требовали, чтобы нам разрешили ездить на велосипедах.

    Мари. Дети из буржуазных семей все еще считают себя избранниками божьими. И напрасно. Все мы сделаны из одного теста, и наш общий земной удел - работать.

    Старшая мастерица. Совершенно с вами согласна, мадемуазель. Девушка, которая хочет быть современной, должна работать. Только, к сожалению, многие еще не задумываются над этим вопросом.

    Тереза (ученице). Зато ты, наверно, хорошенько обдумала этот вопрос, и не раз, прежде чем поступить к господину Лаперузу?

    Старшая мастерица (с вежливым смешком). Вы шутница, мадемуазель... Впрочем, я понимаю, вам наш маленький спор совсем неинтересен. Когда выходишь замуж, это дело другое. У вас дом, семейные обязанности... Но если девушка свободна, как мадемуазель Франс, - она должна работать - в этом я решительно убеждена. Кстати сказать, господин Лаперуз предусмотрел очень простые и изящные ансамбли для девушки, которая служит... В нынешнем сезоне он предлагает две модели: одну для первой половины дня, другую на послеобеденное время. А ведь это вопрос куда более сложный, чем кажется с первого взгляда. Не забудьте, что девушка, которая днем работает, а в семь часов вечера идет куда-нибудь развлекаться, физически не успевает переменить туалет к коктейлю или ужину. Поэтому пришлось создать модель, которая была бы одинаково уместна на службе, в кабаре, в кино и, на худой конец, даже в театре - конечно, не первого ранга. Если вы и в самом деле осуществите ваши планы, мадемуазель, я уверена, что господин Лаперуз охотно пришлет вам с кем-нибудь из наших мастериц эти две модели для ознакомления.

    Мари. Благодарю вас, но я собираюсь поступить на работу не раньше осени. На летние месяцы со всех сторон сыплются приглашения, так что пока это просто невозможно, а вот в октябре, если у него появится интересная модель, - буду очень рада.

    Старшая мастерица. Я передам ему, мадемуазель. Жанна, поднимите складку повыше.

    Мари. Но зато с октября, дорогая тетя, держу пари, я буду работать с утра до вечера не в шутку, а всерьез.

    Г-жа Базен. Я всегда говорила, что ты сумасбродка.

    Старшая мастерица. Не скажите, мадам. Никто не знает, что нас ждет завтра. В наши дни работа - это не просто приятное времяпрепровождение для бездельников, она стала необходимостью.

    Мари. А тетя не хочет этого понять. Она все еще живет довоенными представлениями и не понимает, как зыбко нынче социальное положение каждого. Старые времена канули в вечность, тетя. Теперь мы вынуждены работать.

    Старшая мастерица. Увы! До тех пор, пока живы... (Пауза. Терезе.) Вы не устали, мадемуазель?

    Тереза. Нет.

    Старшая мастерица. Теперь уже не долго, но фасон этих рукавов требует особой тщательности. (Мари.) И все-таки обидно, если из-за ваших планов вы откажетесь от очаровательного ансамбля для зимнего спорта, о котором я вам говорила.

    Мари. О, почему же! Зимой я непременно устрою себе месячные каникулы. Я же не сектантка.

    Старшая мастерица. Чудесно. Вы меня успокоили. Я была бы искренне огорчена, если бы его носила другая дама. Честное слово, он прямо создан для вас.

    Мари. И главное, знаете, вначале для меня, как и для многих других, снег, лыжи были снобистской прихотью, а теперь я просто не могу без них обойтись! Но если я поступлю на работу, я сама буду оплачивать гостиницу и костюмы. Никто не посмеет проверять мои расходы в Межеве. Сколько захочу, столько и буду тратить.

    Старшая мастерица. В этом большое преимущество девушки, которая служит.

    Мари. Еще бы! Мастерицы и машинистки в глубине души завидуют нам, но они не ценят своего счастья. Не ценят свободы, которую дают заработанные деньги, свои собственные деньги. Знали бы они, как под предлогом хорошего воспитания дочерей в самых лучших французских семьях скряжничают...

    Тереза (ученице). Теперь понимаешь, как тебе повезло! А ты, верно, и не знала?

    Мари. Но это же совершенно ясно! В наши дни полноправная женщина - только та, которая сама зарабатывает себе на жизнь. Возьмите, к примеру, - одна моя приятельница уже почти год работает в банке секретарем-машинисткой. И вот результат: мне так и не разрешили обзавестись собственной машиной, а она собирается купить себе маленький «родстер»!

    Тереза. Машинистка? У нее на редкость хорошее место...

    Мари. Конечно, она внесет за машину только часть денег. Остальные добавит ее отец.

    Тереза. Ах вот оно что.

    Мари. Как только она купит машину, она поедет с подругой в Грецию и в Италию, останавливаясь по пути...

    Тереза. А как же служба в банке? Неужели ей дадут такой большой отпуск?

    Мари. Конечно! Это ведь банк ее дяди. Он даст ей любой отпуск, какой она попросит.

    Тереза. Тогда понятно...

    Г-жа Базен. И все-таки, девочка, что бы ты ни говорила, желание работать на других кажется мне нелепостью. Не понимаю тех, кто соглашается, чтобы ими командовали! Что касается меня, я всегда любила быть сама себе хозяйкой.

    Старшая мастерица. Понятно, мадам. Вот почему девушки из таких прекрасных семей, как мадемуазель Франс, заслуживают всемерного поощрения и горячей поддержки, - ведь они добровольно отказываются от своих социальных преимуществ, увы, отчасти уже призрачных. Но я уверена, что очаровательные костюмы, которые господин Лаперуз сделал специально для служащих девушек, во многом облегчат для них испытание. По-моему, даже названия моделей прелестны. Одна из них из плотного фая каштанового цвета с короткой накидкой из выдры так и называется «Сорок часов», другая - более нарядная, с блузкой из парчи, очень строгая, темно-синего цвета, единственное украшение - скромная брошь из настоящего жемчуга, называется «Юная синдикалистка».

    Г-жа Базен. Странно, как меняется язык. В мое время синдикалистами звали тех, кто пускал под откос поезда.

    Старшая мастерица (поднимаясь с колен). Ну вот и все. Если вы потерпите еще пять минут, мадемуазель, будет готова и накидка, и тогда вы сможете судить о туалете в целом. Идемте, девушки. Надо торопиться, иначе мы опоздаем на поезд. (Направляется к выходу вместе с помощницами.)

    Тереза (бежит за ними и удерживает за руку ученицу, которая смотрит на нее с удивлением). Послушай... Извините мадемуазель, я хочу поговорить с этой девочкой.

    Старшая мастерица. Пожалуйста, мадемуазель. Мы будем ждать тебя в бельевой, Леонтина. (Уходит с мастерицей.)

    Тереза (отводит девочку в сторону). Тебя зовут Леонтина?

    Ученица. Да.

    Тереза. Сколько тебе лет?

    Ученица. Четырнадцать. Я просто маленького роста. Нас в семье пятеро детей, и я самая младшая...

    Тереза. Тебе придется просидеть целый вечер над моим платьем...

    Ученица. Подумаешь. Мне не впервой. В этот раз даже интересно, - ехали поездом.

    Тереза. Послушай, Леонтина, я хотела тебе сказать, понимаешь, я тоже знаю, что они говорят неправду. Я тоже знаю, как скучно и тяжело сидеть за работой и как устаешь от нее, когда это изо дня в день... Понимаешь, как бы тебе объяснить... Тебе покажется глупым... Это платье... я надену его всего один раз... а оно дорогое. Год твоей работы у Лаперуза... Послушай. (В смущении наклонившись к уху девочки.) Прости меня за мое платье, Леонтина... (Подталкивает ее к выходу.) Ступай, ступай теперь... И не смотри на меня так. В общем-то ничего тут забавного нет...

    Ученица убегает.

    Г-жа Базен (смотрит на нее поверх очков). Ужас, до чего худы эти девчонки. Впрочем, меня это не удивляет. Я их наблюдала в Париже. Весь их обед - кофе со сливками и булочка. Они предпочитают потратить деньги на помаду, а не на антрекот. Теперь уж я стара, мне приходится соблюдать диету, но, когда я была молоденькой, я ни за какие блага в мире не отказалась бы от хорошего бифштекса. (Тереза резко поворачивается, точно собираясь что-то сказать, встречается взглядом с Гартманом, который улыбается, покуривая трубку. Она, осекшись, тоже улыбается. Складывая свое вязанье.) Ну вот, я закончила еще один ряд. Работа у меня идет медленно. И вечно я спускаю петли: я и прежде-то не была ловкой вязальщицей. Но бедняки так благодарны нам, когда мы вяжем для них своими руками! (Мари.) Вот ты все хочешь нас убедить, что тебе надо служить, чтобы иметь больше карманных денег. Но ты же знаешь, если ты согласишься вязать вместе со мной для бедных, я готова платить тебе пятьсот франков за свитер. По крайней мере обе будем делать доброе дело. (Мари вместо ответа пожимает плечами. Чувствуется, что это старый, ни к чему не приводящий спор.) Ну, прямо беда! Нынешние девушки не то, что мое поколение. Они знать не знают, что такое благотворительность. Нас-то приучали болеть душой за сирых и убогих. А теперешняя молодежь? Ей бы только свои удовольствия. (Встает.) Пока не стемнело, пойду погляжу на розы. Тут у меня один сорт, очень нежные, я заплатила за них бешеные деньги, и с ними очень много возни. Позовите меня, Тереза, когда будете примерять накидку. Ты пойдешь со мной, дорогая?

    Мари (вставая). Если хотите, тетя.

    Г-жа Базен (идет к выходу, опираясь на плечо Мари). Ты пойми, у этих бедняг зимой всегда не хватает теплой одежды. Если бы ты согласилась вязать вместе со мной, я не пожалела бы и тысячи франков за свитер.

    Уходят.

    Гартман (улыбаясь Терезе). Гм... Кажется, на этот раз мы были на волосок от гневной вспышки...

    Тереза (с улыбкой опускает голову). Самой мне теперь уже все равно. Мне было стыдно из-за этой девчушки... Я просто глупа.

    Гартман (серьезно). Вы никогда не бываете глупой, Тереза.

    Пауза. Они прислушиваются. Флоран играет за сценой.

    Тереза (шепотом, с улыбкой, полной нежности). Он хорошо играет. Он счастлив, правда ведь? Я так стараюсь.

    Гартман. Он счастлив.

    Тереза. Я хочу верить в него, Гартман, хочу верить в них. Я хочу понять, все понять. Прежде я не старалась понять. Я думала: я слишком молода, когда состарюсь - пойму. Я хотела взбунтоваться изо всех сил. А теперь...

    Гартман. Теперь?

    Тереза (с улыбкой). Я стараюсь... (Пауза.) Но почему они так милы, так безмятежны и так жестоки, не подозревая об этом?

    Гартман. Госпожа Базен всю жизнь прожила в красивых особняках, среди роз и рукоделья...

    Тереза. Мари, конечно, и добра и чиста, но в то же время режет, как лезвие. Я ее боюсь.

    Гартман. Она только что вышла из своего колледжа, не ведает ни стыда, ни собственной плоти, и голова ее набита новомодными идеями...

    Тереза (с боязливой улыбкой). А он?

    Гартман (разводит руками). Он - это он.

    Тереза. Вы ведь слышали сейчас их разговор. Они не сказали ни одного худого слова. Они ни разу не обмолвились ни о своих выгодах, ни о своих привилегиях, они уверены, что их рассуждения великодушны и справедливы. Но как все это было бессердечно... Я часто пытаюсь болтать с Мари. Казалось бы, где и найтись общему языку, как не у двух девушек-ровесниц. Смешно, но нам не о чем говорить. Госпожа Базен иногда дает мне житейские советы. А я - я чувствую себя старухой по сравнению с ней и боюсь, как бы ненароком не открыть ей глаза на жизнь.

    Гартман (взяв ее за руку). Как спокойно вы теперь говорите об этом!..

    Тереза (с улыбкой). Я так надрывалась криком... О, эти шесть дней, эти страшные шесть дней... Иногда мне казалось, что в моей душе какой-то конь взвивался вдруг на дыбы... (Пауза. Задумалась.) Он ускакал. Мчится прочь. Он уже далеко... Не стоит о нем жалеть. Это было злое животное.

    Гартман. Вы неправы, Тереза. Это был прекрасный конь, черный, гордый и норовистый... Но и жалеть, что вы отпустили его на волю, не стоит: это была плата за ваше счастье. За то постыдное счастье, от которого он рвался прочь изо всех сил, - помните? А я уверен, что это постыдное счастье уже начало обволакивать вас, стало вашей жизнью...

    Тереза. Это правда. Мне теперь нужно их тепло, раз они отняли у меня мое... Но какая странная комедия - это их счастье!

    Гартман. Придется вам выучить свою роль.

    Тереза. Я учу изо всех своих сил. Во мне уже появляется безмятежность и мягкость. Я чувствую себя не такой упрямой, правда, и не такой чистой... Я чувствую, как душевный покой, точно порок, с каждым днем все уверенней разъедает мою душу. Я больше не докапываюсь до сути вещей, я все готова понять, объяснить, ничего не требую... Конечно, и сама становлюсь не такой ранимой. Вскоре все мои горести расползутся прочь и забьются где-нибудь под камни, а у меня останутся только игрушечные печали - как у них.

    Гартман. Вы сказали «вскоре». Значит, еще не все горести расползлись прочь?

    Тереза (опять улыбается). Тсс! Послушайте, как он играет...

    Пауза, музыка.

    Как все легко, когда он играет. Я точно змейка, потерявшая свое ядовитое жало... Теперь мне остается только тихонько стареть, слушая, как он играет. Прислушайтесь... Каждая нота водворяет что-то на свое идеальное место... О, какой налаженный и страшный механизм их счастье, Гартман! Все дурное становится злым духом, с ним, улыбаясь, вступают в единоборство, ради упражнения сил, и его всегда сокрушают. Нищета - повод проявить свою доброту и милосердие... Работа, как вы только что слышали, приятное времяпрепровождение для ленивцев... Любовь - безмятежная радость, без порывов, терзаний, сомнений... Послушайте, Гартман, как он играет, не задавая себе никаких вопросов. Я - только радость среди прочих его радостей. Стоило ему уверовать, что он опутал меня своим счастьем, пролив единственную слезинку, и он отсеял все сомнения. Он уверен во мне, как и во всем прочем. (Добавляет едва слышно.) А я далеко не уверена в себе.

    Гартман. Он вас любит, Тереза.

    Тереза. Я хочу в это верить, Гартман, хочу верить всей душой. Если бы я могла сберечь навеки под стеклом ту слезинку, которую он пролил из-за меня и которую я сняла кончиком пальца... Но она высохла, и у меня ничего не осталось.

    Гартман. У вас осталась ваша мука и ваша любовь... Это благая доля.

    Тереза. Гартман, моя любовь ему не нужна, он слишком богат!.. (Выпрямившись, кричит.) О нет, меня еще не до конца приручили, еще есть вещи, которых я не желаю понимать!.. (И вдруг удивленно замолкает.)

    Девочка-судомойка медленно проходит по террасе, пожирая глазами Терезу. Видно, что она боится, что проникла туда, куда ей запрещают ходить.

    Судомойка (как только Тереза обернулась, спасается бегством, смущенно бормоча). Ой, простите, мадемуазель... Я нечаянно...

    Гартман (подходит к Терезе). Вы ни разу не замечали ее уловок? Каждый вечер ради вас она пробирается в эту запретную для нее часть сада. Ее могут выбранить и даже прогнать, но целый день она занята на кухне и только вечером на несколько секунд может увидеть вас, налюбоваться вами. Как знать, может, вы для нее сам господь бог.

    Тереза. Я? Но это нелепо...

    Гартман. Этой бедной судомойке вы должны казаться такой красавицей - вы такая чистая, от вас так хорошо пахнет. Она наверняка страдает из-за вас. Вы ни одной минуты не принадлежите ей, но ведь она не бунтует.

    Тереза (шепотом). Но, Гартман...

    Гартман. Она вас любит. Между тем вы ни разу не сказали ей ни слова, чтобы помочь сохранить веру. И как знать, может, у нее самой где-нибудь во дворе есть собачонка, привязанная к конуре, и каждый вечер она ждет свою хозяйку, чтобы поймать ее взгляд, а та и не замечает...

    Пауза. Слышно, как играет Флоран.

    Тереза (тихо). Спасибо за помощь, Гартман. Но чтобы так любить, надо растоптать всю свою гордость.

    Гартман. Не сопротивляйтесь. Вы увидите, Флоран расточает вокруг себя тысячи маленьких радостей - надо только уметь смиренно принимать их. Мало-помалу в вас совершится странное превращение. Не сопротивляйтесь. Вы начнете думать, как они, вам будет это казаться естественным. Я тоже был человеком, я бунтовал. Но череда безоблачных дней втянула меня в свою орбиту... Вот увидите, мало-помалу вы разучитесь чувствовать боль. И ничего не будете требовать от них - кроме крошечной частицы их радости.

    Тереза (помолчав). Но ведь это все равно что отчасти умереть.

    Гартман. Да, отчасти.

    Тереза. Я его люблю, Гартман. Я согласна быть мертвой рядом с ним. Но вы? Он говорил мне, что вы богаты, у вас не было нужды становиться его импресарио.

    Гартман (тихо). Я люблю божество, обитающее в его пальцах.

    Пауза. Флоран продолжает играть.

    Тереза (вдруг по-детски, из глубины громадного кресла, куда она забилась). Надо просто не думать, что где-то есть другие люди, которые живут, мучаются, умирают... Я останусь здесь навсегда. Буду выходить из дому только с ними, буду ездить в их удобных вагонах, жить в их отелях, где такие вежливые хозяева, правда, Гартман?

    Гартман (тихо). Да, Тереза.

    Тереза. Я буду устремлять свой взгляд только туда, куда смотрят они, - на цветы, на драгоценные камни, на добрые лица... И я стану безмятежной и ясной, как они, и ничего больше не буду знать. (Повторяет, как ребенок, зачарованный сказкой.) Ничего больше не буду знать, Гартман. Вот, наверное, самое хорошее - ничего не знать.

    Гартман. Да, Тереза.

    Тереза. Счастье - это увертка хитрецов и ловкачей... Но не бойтесь, я научусь, я тоже научусь.

    Гартман (с некоторой грустью). Да, Тереза, вы тоже.

    Экономка (поспешно входит). Мадемуазель... мадемуазель... Приехал ваш отец...

    Тереза (побледнев). Отец?

    Экономка. Да, мадемуазель. Оп такой взволнованный... Приехал с вокзала на такси... Говорит, что ему надо немедленно увидеть мадемуазель.

    Гартман. Тереза, я уйду, но если я вам понадоблюсь, не забудьте, что я до поздней ночи сижу в своей комнате, у окна. (Уходит.)

    Вбегает взволнованный Тард. Театральным жестом воздевает руки к небу, но осекается, увидев выражение лица Терезы. Экономка уходит. Тард снова повторяет свой жест, но несколько менее аффектированно.

    Тереза. Ну говори, в чем дело?

    Тард. Это ужасно!

    Тереза. Что ужасно? Я запретила тебе являться сюда.

    Тард. Говорю тебе, это ужасно. Твоя бедная мать...

    Тереза. Что с нею?

    Тард. Боже, боже!

    Тереза. Да говори же! Она заболела, умерла?

    Тард. Почти. Ударилась об угол рояля!

    Тереза. И ты явился, чтобы это сообщить?

    Тард. Бессердечная дочь! Она ударилась головой и едва не отдала богу душу. А из-за чего? Знаешь ли ты, из-за чего? Перед тобой стоит поруганный муж! У твоей матери был любовник!

    Тереза. То есть как?

    Тард. Госта.

    Тереза. Но ведь ты уже тринадцать лет знаешь об этом!

    Тард. Да, я знал, но знал я один! А теперь это знают все. Сцена на глазах у всех, чудовищный скандал во время концерта, безобразная перебранка. И сейчас еще краска стыда заливает щеки твоего отца... Госта ударил ее кулаком... И, конечно, все из-за тебя!.. Слава богу, меня в это время не было! (После небольшой паузы.) Когда я вышел из отдельного кабинета...

    Тереза. Ты спрятался в отдельном кабинете?

    Тард. Почему спрятался? Я случайно находился там. Так вот, когда я вышел из кабинета. Госта уже ушел - опять посреди концерта! - а твою мать привели в чувство. Он будто бы заявил, что убьет твоего жениха, и взял револьвер. Но ты меня знаешь. Я схватил такси. Вскочил в поезд. Потом во второе такси. За первое такси - семнадцать франков, за поезд - восемьдесят. Это был скорый, в нем только первый и второй класс. А такси с вокзала - двадцать пять франков... Оно ждет у дверей... Я так спешил, не захватил ни гроша... (Для вида ощупывает карманы. Пауза. Тереза не двигается с места. Снова шарит по карманам.) Счетчик щелкает... Ты не можешь мне дать?.. Мы рассчитаемся...

    Тереза (вдруг кричит). Ты получишь свои деньги! Замолчи хоть на минуту!

    Тард (которому эта мысль не дает покоя). Но ведь... счетчик включен, дочурка...

    Тереза. Ну и пусть.

    Тард. Плохо ты встречаешь отца. Ты могла бы хоть спасибо сказать, что я ушел с концерта, чтобы предупредить тебя об опасности. Ты ведь не так уж давно бросила сцену и знаешь, как косо смотрит дирекция на замены... Госту заменили, меня тоже... у твоей матери голова обвязана шарфами и обклеена пластырем... Я ничуть не удивлюсь, если нас выставят и отсюда...

    Тереза (почти умоляя). Замолчи, замолчи. Я дам тебе столько, сколько ты захочешь.

    Тард. Молчу.

    Тереза (после паузы). Госта очень страдает с тех пор, как я уехала?

    Тард. Конченый человек. Пьет без просыпу. Даже твою мать больше не колотил... Ты не представляешь. Да что там!.. Я тебя посмешу: как-то вечером вижу - сидит в уголке и плачет в три ручья над футляром от твоей скрипки... Помнишь, красный сатиновый чехол на ватине, это он подарил ого тебе, когда ты была еще девчонкой.

    Тереза. Это правда, папа?

    Тард. Чудак! Он два раза дрался из-за тебя. Первый раз с папашей Лебонзом, в день нашего отъезда, - тот, видишь ли, сбрехнул что-то про тебя. Менаду нами, я очень рад, что Госта ему всыпал. Представляешь, этот негодяй не расплатился с нами. Мы даже подавали на него жалобу... Но это разговор особый... А в другой раз он сцепился с официантом из кафе Руаяль. Помнишь, высокий, чернявый, с такой нагловатой рожей?.. Ну так вот, он спросил у Госты, ухмыляясь, как ты поживаешь... И тут началось! Госта схватил сифон, у того оказался нож. Дело кончилось в полиции. Представляешь, какая молва идет о нашем оркестре!.. А я-то из кожи вон лезу... Ну ладно, после той истории я решил, что уж теперь все поутихнет. Так нет же! Нынче вечером твоя мать, дура этакая, возьми да и скажи ему, что, уж конечно, ты очень счастлива здесь.

    Тереза. За это он и ударил ее, папа?

    Тард. За это, дочка. Вот уж, что называется, отчаянная голова!

    Тереза. Но, в конце концов, чем ему мешает, что я счастлива?

    Тард. Вот то-то и оно, девочка! (С внезапной тревогой.) Послушай, Тереза, жаль все-таки, счетчик-то щелкает. Может, ты дашь мне...

    Тереза (вдруг кричит с тоской). Зачем ты приехал все это мне рассказывать, папа?!

    Тард. Ты шутишь. Ведь ты моя дочь. А он, в конце концов, мои зять, будущий зять. Не могу же я допустить, чтобы вас перестреляли... Надо немедленно вызвать полицию... Скажу тебе по честному, я предпочел бы, чтобы Госта не знал о моем приезде. Так что если ты мне дашь... Через полчаса как раз отходит поезд... (Пауза. Невольно добавляет.) А такси у ворот. Мне даже за вызов не придется платить, я ведь тебе сказал, он не выключил... (Жестом поясняет, о чем речь.)

    Тереза (в смятении поднимает голову, она не слушала его). Что?

    Тард (повторяет с усилием). Я говорю, что уеду на этом же такси и сэкономлю на вызове, потому что вот уже час, как счетчик щелкает... Конечно, за стоянку - дешевле, и все же...

    Тереза (все еще не слушая, бормочет). Зачем ты приехал, папа? Ведь это и так не легко - почувствовать себя счастливой...

    Тард. Ты чудачка, дитя мое! Я приехал, пренебрегая опасностью и расходами, потому что чувствовал, - это мой долг. Если бы ты могла дать мне семнадцать... плюс восемьдесят... да плюс пятнадцать...

    Тереза. На, вот тебе двести франков. И молчи...

    Тард. Но ведь еще обратный путь, доченька...

    Тереза. На, на, возьми...

    Тард. Подожди, теперь ты даешь слишком много! (Делает вид, что шарит по карманам.) У меня нет при себе денег. Хочешь, я тебе вышлю свой долг переводом? Значит, я должен тебе... около шестидесяти франков...

    Тереза. И он плакал над моим красным чехлом, папа?

    Тард (прыснув). В три ручья, дочурка, в три ручья! (Видя, что Тереза не смеется, поправляется.) Просто как безумный. (Снова с тревогой.) И этот безумец будет здесь через пять минут. Ты ведь знаешь, в наше время да еще с этим автоматическим оружием, раз, два, и готово, трупом больше - велика ли беда. Тут и дочь, а заодно и отец и мать... Уверяю тебя, ты должна решиться... (Вынимая часы.) Если бы я не боялся опоздать на поезд...

    Тереза (шепчет). Госта тоже едет сюда, папа. Все персонажи моего прошлого один за другим явятся сюда, чтобы вернуть меня.

    Тард. Я надеюсь, дитя мое, что, явившись сюда, он встретит двух жандармов, которые живо его сцапают! Сначала слезы проливает - тоже курам на смех, но это еще куда ни шло. Но драки, и этот отъезд с револьвером... Что он о себе воображает, этот субъект?

    Тереза. Правда, папа, что он о себе воображает, что вы все о себе воображаете?

    Тард. Он любовник твоей матери. Ладно. Пусть устраивает ей сцены, если уж ему приспичило!.. Но тебе, моя крошка! Преследовать тебя в доме твоего жениха... Да еще в тот вечер, когда ты примеряешь свое подвенечное платье, белоснежное и непорочное... Ах, какое платье! Но знаешь, я уж и сам начинаю сомневаться!.. Ты уверена, что никогда не спала с Гостой?

    Тереза (улыбаясь против воли). Уверена, папа. Я за все время не сказала ему двух ласковых слов.

    Тард. Тогда на что он надеется? Даже если он поднимет здесь пальбу, попадет он или нет в твоего жениха, чего он добьется? Какой ему от этого прок?

    Тереза. А тот, что он потеряет меня безвозвратно, папа. И сам дойдет до предела отчаяния. Все вы этого не понимаете, - но на самом краю отчаяния есть светлая опушка, и там чувствуешь себя почти счастливым.

    Тард. Странное счастье!

    Тереза. Да, папа, странное счастье, и оно не имеет ничего общего со счастьем, как его понимаете вы. Жуткое счастье. Грязное, постыдное счастье. (Вдруг кричит и в страхе цепляется за него.) Но я не хочу, не хочу больше такого счастья! Я хочу, я тоже хочу быть счастливой! Хочу быть счастливой, как другие! Не хочу больше ничего знать о вас...

    Экономка (входя). Мадемуазель, вас спрашивает еще какой-то господин.

    Тард (с воплем). Какой господин? Какой господин, черт его возьми! Как его имя?

    Госта (входя). Это я, Тереза.

    Тереза (экономке). Оставьте нас.

    Экономка уходит.

    Госта (глухо, не двигаясь с места). Где твой жених? Мне надо с ним поговорить... (Делает шаг вперед.)

    Тард (отступает и вопит, подняв руки кверху). Ой, нет, только не меня! Я ни при чем, Госта, я ни при чем! Я здесь случайно, совершенно случайно. (Хочет крикнуть, но голос его срывается.) На помощь!

    Госта. Заткнись! Слышишь!

    Тард (прячась за спину Терезы). Да-да, Госта. Я заткнусь, заткнусь... Ты прав, я заткнусь. Я тут ни при чем. Мне что - я молчок, и все тут.

    Госта. Где твой жених?

    Тереза. Вынь руку из кармана, Госта.

    Госта. Где твой жених? Мне надо с ним поговорить.

    Тереза. Вынь руку из кармана, слышишь? Я приказываю тебе - вынь руку из кармана!

    Тард (забившись в угол). Вот именно, пусть вынет руку из кармана!

    Госта. Где твой жених, Тереза? Ты поняла: мне надо с ним поговорить.

    Тереза (борется с ним). Вынь руку из кармана, я требую. Вынь руку из кармана и отдай это мне.

    Тард (издали). Осторожней, дочка, осторожней!

    Госта (пытаясь ее оттолкнуть). Уйди, Тереза.

    Тереза (продолжая бороться). Отдай... Нет, ты отдашь.

    Госта. Господи, да уйди же...

    Тереза. Не сопротивляйся, ты меня поранишь... Отдай, Госта, или я разряжу его себе в грудь... Ты ведь этого добиваешься? Этого? (Вырывает у него револьвер.)

    Тард. Уф!

    Тереза. А теперь посмотри мне в глаза.

    Госта (опустив голову). Нет.

    Тереза (непреклонно). Посмотри мне в глаза, Госта!

    Госта (поднимая голову). Ну?

    Тереза. Ты хотел его убить?

    Госта. Да.

    Тереза. За что? (Пауза. Госта отводит глаза.) Отвечай. За что?

    Госта. Не знаю.

    Тард (вспылив, он уже больше не боится). Нет, как вам это нравится! Не знает! А ну-ка, дай мне эту пушку, девочка, дай мне ее сюда...

    Снова пауза.

    Госта (вдруг бормочет). Я негодяй, Тереза, я не должен был приходить сюда. Позови своего жениха, пусть он выгонит меня за дверь пинком в зад. Другого я не стою.

    Тереза (жестко). Он не должен знать, что кто-то вообразил, будто имеет на меня такие права, что может являться сюда и устраивать мне сцену. Убирайся отсюда сам.

    Госта. Ты права. Я не стою даже пинка.

    Тереза (тихо). Я не люблю тебя, Госта. Я никогда не любила тебя. Если бы даже я не встретила его, я все равно никогда не полюбила бы тебя. Ты подумал об этом, когда ехал сюда?

    Госта. Подумал.

    Тереза. И все-таки поехал?

    Госта. Я полчаса стоял перед решеткой сада, не решаясь войти...

    Тереза. Зачем же ты вошел? Я не хочу тебя видеть. Я счастлива здесь, понимаешь? Я счастлива, и я его люблю. Что мне до твоих мук и твоей нищеты. Я люблю его, слышишь, люблю!.. Зачем ты пришел сюда и тычешь нам в глаза своим несчастьем? И вообще как ты смеешь улыбаться, когда я говорю тебе, что люблю его и что я счастлива? Ты уродлив, Госта, ты стар, ты ленив. Ты всегда твердил, что мог бы играть лучше других, и никогда ничего не делал...

    Госта (пристально глядя на нее). Да, Тереза.

    Тереза. Ты пьешь, потому что, когда ты пьян, тебе кажется, что ты на что-то способен, и все твои деньги уходят на выпивку. У тебя не осталось даже приличного костюма, но ты и этим гордишься, воображаешь, что засаленный пиджак с продранными локтями - это рубище гения... Если уж ты такой мужественный и сильный, как воображаешь, не лучше ли начать с того, чтобы бросить пить и купить себе ботинки...

    Тард. Доченька, доченька, но доводи его до крайности.

    Тереза. Когда ты сидишь за роялем, твои пальцы трясутся, и ты все чаще мажешь, ведь правда? Лучше бы ты доказал свою любовь, свою великую любовь к музыке - бросил пить и работал бы изо дня в день.

    Госта (по-прежнему глядя на нее). Да, Тереза.

    Тереза. А если ты хотел доказать свою любовь ко мне, то тебе тоже не следовало приходить. Ты взял револьвер и отправился сюда, вообразив себя поборником справедливости... А знаешь, что она такое - твоя справедливость? Если ты сам не понял, я тебе объясню: это ненависть. Ненависть неудачника ко всем, кто красивее и счастливее тебя.

    Госта (с внезапным воплем). Неправда, Тереза!

    Тереза. Правда. (Тоже кричит.) Ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Я знаю все твои мысли, знаю их лучше, чем ты, Госта! (Пауза. Госта опускает голову. Продолжает тише, странным хриплым голосом.) Какая гордыня, какое чудовищное тщеславие! Я готова сострадать тебе, жалеть тебя, но если ты воображаешь, что наша нищета, невезение, убожество доказывают наше превосходство, - ты ошибаешься.

    Госта (глухо). И это говоришь ты, Тереза?

    Тереза. Да, я. Я. Что тебе еще от меня надо, говори?

    Госта. Ничего, Тереза. Ты права.

    Тереза. Тогда убирайся. Убирайтесь оба, Я хочу быть счастливой и забыть о вас. Вы несчастны, но что мне до этого! Мне повезло - и точка! Вы безобразные, грязные, и мысли у вас тоже грязные, и богачи правы, что на улице обходят вас стороной... Убирайтесь, сейчас же убирайтесь, чтобы глаза мои вас не видели... (Выкрикнув все это, вдруг разражается рыданьями и стонами.) Да убирайтесь же! Вы же видите, я больше не в силах мучиться из-за вас. (Опускается на. пол и рыдает как ребенок.)

    Мужчины растерянно смотрят на нее, уронив руки, не смея ничего предпринять. Музыка, которая было умолкла, теперь возобновилась. Госта долго прислушивается. Рыдания Терезы заглохли. Тард тоже слушает, ссутулившись.

    Госта (спустя несколько мгновений, обернувшись). Кто это играет?

    Тереза (тихо). Он.

    Госта (после паузы). И музыка его?

    Тереза. Да, его.

    Госта (помолчав, снова). Как это у него получается?

    Тереза. Он все так делает, Госта: без усилий, не зная неудач, не переделывая заново, не страдая.

    Снова молчание, музыка обволакивает их.

    Госта. Как это ему удается, Тереза? А я пробую, ищу, начинаю сначала, и ничего у меня не выходит. (Снова пауза, наполненная музыкой. Наконец делает движение - подходит к Терезе.) Забудь нас, девочка... Теперь я понял, мы не должны были соваться сюда с нашими грязными харями... Но тебе уже недолго терпеть... Сейчас мы выйдем в сад, ты увидишь, как мы пройдем по освещенной дорожке и канем в ночь. И конец. Мы умрем, и ты заживешь наконец спокойно... (Они снова слушают музыку, которая звучит громче. Наконец, вырвавшись из-под ее очарования, идет к двери.) Когда-нибудь, позже... если к слову придется... ты ему скажи, Тереза, что я приехал убить его и ушел.

    Тард (следует за ним, вдруг постаревший, одряхлевший, жалкий). И скажи ему, дочурка, что я обдумал все насчет этих денег и постараюсь ему вернуть, хотя бы часть... (Старшая мастерица и ее помощницы возвращаются с платьем. Увидев их, берет Госту под руку.) Пошли. Не надо, чтобы нас видели. (Увлекает Госту за собой. Оба исчезают.)

    Старшая мастерица (оживленная, шумная, болтливая). Вот и мы. Я заставила вас ждать, мадемуазель. Извините. Сейчас мы скоренько примерим накидку, чтобы вы могли судить об общем впечатлении... Без накидки туалет не смотрится. (Мастерице.) А ну-ка, помоги мне... (Принимается за дело.) Представляю, какая это будет великолепная церемония...

    Тереза (с этой минуты отвечает, как сомнамбула). Да, великолепная.

    Старшая мастерица. А в каких туалетах будут подружки?

    Тереза. В розовых.

    Старшая мастерица. Ах, господин Лаперуз был просто в отчаянии, что их туалеты заказали не ему... У него была прелестная мысль. Но он, конечно, понял щепетильность мадемуазель Франс. Подружек шесть?

    Тереза. Да, шесть.

    Старшая мастерица. Очаровательно... Право, в этих маленьких церквушках такие церемонии приобретают совершенно особый, воистину изысканный стиль. Шлейф, конечно, понесут дети? В наше время это очень принято.

    Тереза. Четверо детей...

    Старшая мастерица. Прелестно! И потом цветы, музыка. А после свадьбы вам, конечно, предстоит прекрасное, увлекательное путешествие? Ах, простите, я так бесцеремонно расспрашиваю...

    Тереза. В Швейцарию и в Италию.

    Старшая мастерица. В Швейцарию и в Италию. Ну что ж, традиционный маршрут, но, пожалуй, самый прекрасный. Какое неслыханное счастье!..

    Тереза (тихо повторяет). Да, какое неслыханное счастье... (Вдруг, задрожав, выскальзывает из рук мастериц.) Послушайте, оставьте меня па минутку.. Пожалуйста. Оставьте меня одну.

    Старшая мастерица (озадаченная, встает). Но, мадемуазель...

    Тереза. Оставьте меня, пожалуйста, оставьте... Платье сидит прекрасно... Оставьте меня...

    Старшая мастерица. Но, мадемуазель, мы не кончили примерку, а поезд отходит через полчаса...

    Тереза. Я вас уверяю, платье сидит прекрасно... и вообще это не важно... Поднимитесь, пожалуйста, в бельевую, я тоже сейчас туда приду... Я приду, обещаю вам, я тоже приду за вами следом... и сделаю все, что вы захотите... Только оставьте меня... оставьте меня на несколько минут.

    Старшая мастерица (задетая). Как вам угодно, мадемуазель. Мы закончим примерку наверху... (Вымещая досаду на ученице.) Ну, живо, собирай булавки! Ты что зеваешь, хочешь, чтобы из-за тебя мы на поезд опоздали?

    Они уходят. Пауза. Тереза снимает подвенечную фату и быстро выходит. Музыка обрывается. Через несколько мгновений появляется Флоран.

    Флоран. С кем ты разговаривала, Тереза? (Не видя ее, заглядывает за кулисы. Когда он возвращается, входит Тереза в пальто, без шляпы. В руках у нее белое подвенечное платье, она кладет его на кресло.) Я искал тебя... Куда ты, дорогая?

    Тереза. Мне захотелось выйти на минуту в парк.

    Флоран. А зачем пальто? Ведь сейчас жарко...

    Тереза (тихо). Меня что-то знобит.

    Флоран (привлекая ее к себе). Знаешь, сегодня днем мы с Гартманом составили подробный маршрут нашей поездки. Представляешь, это было нелегко. Мне хотелось показать тебе все свои любимые места... Мы бы их за всю жизнь не объехали... Но все же есть одна скала на берегу озера в Люцерне, куда мы обязательно придем с тобой вдвоем и будем вместе ждать восхода солнца... И еще есть портрет итальянской герцогини эпохи Возрождения, она похожа на тебя. Мы непременно должны вместе увидеть ее в галерее Уффици...

    Тереза. Да, дорогой...

    Флоран. Знаешь, я так счастлив нынче вечером... Мне так хорошо... А тебе?

    Тереза (улыбаясь через силу). И мне, дорогой. Ты работал?

    Флоран. Ты слышала? Анданте идет легко...

    Тереза. Поиграй еще, дорогой, прошу тебя...

    Флоран. А ты будешь слушать из сада?

    Тереза. Да, дорогой, иди же играй... Тебе ведь самому до смерти этого хочется, я по глазам вижу.

    Флоран (на лету целуя ее, исчезает). Ты понимаешь, так легко идет... Я счастлив...

    Тереза. Да, дорогой. (После его ухода несколько мгновений стоит неподвижно, потом негромко.) Понимаешь, Флоран, сколько ни хитри и ни закрывай глаза... На свете всегда найдется бездомная собачонка, которая помешает мне быть счастливой...

    (Музыка за сценой звучит снова. Ласково проводит рукой по белому платью, потом быстро ее отнимает. Повернувшись лицом к, гостиной, где играет Флоран, шепчет, словно ей еще много надо ему сказать.) Понимаешь... (Но вдруг резко поворачивается и исчезает во тьме.)

    На сцене только роскошное подвенечное платье, сияющее ослепительной белизной в темноте. На верхних ступенях лестницы незаметно появляется Гартман. Он безмолвно наблюдает за уходом Терезы. Пауза.

    Гартман (сквозь стекло провожает ее взглядом во мраке парка. Наконец шепчет). Она знает все, что ее ждет, и уходит, хрупкая и решительная, мыкать горе по белу свету... Музыка за сценой звучит все более мощно.

    Занавес


    Пассажир без багажа

    Действующие лица

  • ГАСТОН - человек, потерявший память
  • ЖОРЖ РЕНО - предполагаемый брат Гастона
  • Г-ЖА РЕНО - предполагаемая мать Гастона
  • ВАЛЕНТИНА РЕНО - жена Жоржа
  • ГЕРЦОГИНЯ ДЮПОН-ДЮФОР - дама-патронесса
  • МЭТР ЮСПАР - поверенный, представляет интересы Гастона
  • МАЛЬЧИК
  • МЭТР ПИКВИК - адвокат мальчика
  • МЕТРДОТЕЛЬ,
  • ШОФЕР,
  • ЛАКЕЙ,
  • КУХАРКА,
  • ЖЮЛЬЕТТА - прислуга господ Рено

    Картина первая

    Гостиная в богатом провинциальном доме, из окон скрывается вид на сад во французском стиле. При поднятии занавеса сцена пуста, потом МЕТРДОТЕЛЬ вводит ГЕРЦОГИНЮ ДЮПОН-ДЮФОР, ЮСПАРА и ГАСТОНА.

    МЕТРДОТЕЛЬ. Как прикажете доложить, мадам?

    ГЕРЦОГИНЯ. Герцогиня Дюпон-Дюфор, мэтр Юспар, поверенный, и господин... господин (мнется), господин Гастон. (Юспару) Придется пока что называть его так, а там увидим.

    МЕТРДОТЕЛЬ (чувствуется, что ему известна цель их приезда). Надеюсь, герцогиня извинит господ Рено, но господа ждали герцогиню с поездом одиннадцать пятьдесят... Я сейчас же сообщу о приезде вашей светлости. (Уходит.)

    ГЕРЦОГИНЯ (глядя ему вслед). Образцовый метрдотель! О Гастон, миленький, я безумно, безумно счастлива. Я с самого начала была уверена, что вы отпрыск очень хорошей семьи.

    ЮСПАР. Не будем слишком увлекаться. Не забывайте, что кроме этих Рено у нас имеется еще пять семейств претендентов.

    ГЕРЦОГИНЯ. Нет-нет, дорогой мэтр... Внутренний голос мне говорит, что в этих Рено Гастон узнает своих родных, обнаружит в этом доме атмосферу, знакомую ему с детства. Внутренний голос мне говорит, что здесь он обретет память. А женский инстинкт редко меня обманывал.

    ЮСПАР (сраженный последним аргументом). Ну, если так...

    ГАСТОН отходит и начинает рассматривать картины на стене, не обращая внимания на своих спутников, словом, ведет себя, как мальчик в гостях.

    ГЕРЦОГИНЯ (окликая его). Гастон, Гастон, надеюсь, вы хоть взволнованы?

    ГАСТОН. Да не слишком...

    ГЕРЦОГИНЯ (со вздохом). Не слишком! Ах, друг мой, иной раз я и сама не пойму, отдаете ли вы себе отчет, как волнителен ваш случай.

    ГАСТОН. Но, Герцогиня...

    ГЕРЦОГИНЯ. Нет, нет и еще раз нет. Что бы вы ни сказали, вам не удастся меня переубедить. Отчета вы себе не отдаете! А ну, признайтесь, что не отдаете.

    ГАСТОН. Возможно, отдаю, но не полностью, Герцогиня.

    ГЕРЦОГИНЯ (с удовлетворением). Слава богу, вы хоть умеете признавать свои ошибки. Я целые дни твержу, что вы очаровательный юноша. Но надо сказать честно, ваша беспечность, ваша беспардонность достойны всяческого порицания. Верно я говорю, Юспар?

    ЮСПАР. Бог мой, я...

    ГЕРЦОГИНЯ. Да-да, вы. Именно вы, Юспар, обязаны меня поддерживать; внушите же ему, что он должен быть взволнован. (Гастон снова принимается рассматривать картины и статуэтки.) Гастон!

    ГАСТОН. Да, герцогиня?

    ГЕРЦОГИНЯ. Вы что, каменный?

    ГАСТОН. Каменный?

    ГЕРЦОГИНЯ. У вас что, сердце из гранита?

    ГАСТОН. Не... не думаю, Герцогиня.

    ГЕРЦОГИНЯ. Блестящий ответ! Представьте, я тоже так не думаю. И, однако, человек посторонний, не знающий того, что знаем мы с вами, способен, видя ваше поведение, решить, что вы просто мраморная статуя.

    ГАСТОН. А?

    ГЕРЦОГИНЯ. Неужели, Гастон, вы не понимаете всей серьезности моих слов? Хотя временами я уж и сама не помню, что говорю с человеком, потерявшим память, и что существуют слова, которых за свои восемнадцать лет вы еще не успели освоить. Что такое мрамор, вы знаете?

    ГАСТОН. Камень.

    ГЕРЦОГИНЯ. Чудесно. А чем отличается этот камень, знаете? Он тверже всех других камней. Гастон, да вы меня слушаете?

    ГАСТОН. Да.

    ГЕРЦОГИНЯ. Неужели вас не трогает сравнение вашего сердца с самым твердым из камней?

    ГАСТОН (сокрушенно). Да нет... (Пауза.) Скорее, смех берет.

    ГЕРЦОГИНЯ. Слышите, Юспар?

    ЮСПАР (примирительным тоном). Но он же фактически ребенок.

    ГЕРЦОГИНЯ (безапелляционно). Теперь детей нету. Он просто неблагодарный. (Гастону.) Ваш случай один из самых волнующих в психиатрии; вы одна из самых душераздирающих загадок минувшей войны, и - если я правильно поняла ваше вульгарное выражение - вас это только смешит? Ведь вы - как совершенно справедливо выразился один журналист, и весьма талантливый журналист! - вы, в сущности, неизвестный солдат, только не мертвый, а живой, и вас это смешит? Неужели вы никого не уважаете?

    ГАСТОН. Но раз это я сам...

    ГЕРЦОГИНЯ. Это совершенно не важно! От имени тех, кого вы собой представляете, вы обязаны запретить себе смеяться над собой. Не воображайте, что я просто острю, эти слова выражают самые заветные мои мысли: когда вы видите себя в зеркале, Гастон, вы обязаны снимать перед собой шляпу.

    ГАСТОН. Я... перед собой?

    ГЕРЦОГИНЯ. Да, вы перед собой. И все снимают, зная, что вы собой олицетворяете. Кто вы такой, чтобы не признавать ничего святого?

    ГАСТОН. Никто, Герцогиня.

    ГЕРЦОГИНЯ. Лукавый ответ! Вы наверняка считаете себя каким-то значительным лицом. Просто газетная шумиха вскружила вам голову, вот и все. (ГАСТОН пытается заговорить.) Не возражайте, а то я рассержусь! (ГАСТОН, опустив голову, снова отходит к статуэткам.) Ну как вы его находите, Юспар?

    ЮСПАР. Такой же, как всегда, равнодушный.

    ГЕРЦОГИНЯ. Равнодушный! Вот оно наконец нужное слово. Целую неделю оно вертелось у меня на языке, только я не сумела его вымолвить. Равнодушный! Именно так. А тут с минуты на минуту должна решиться его судьба. Ведь не мы с вами, надеюсь, потеряли память, ведь не мы разыскиваем родных? Права я, Юспар, или нет?

    ЮСПАР. Конечно, не мы.

    ГЕРЦОГИНЯ. Так в чем же дело?

    ЮСПАР (разочарованно пожимает плечами). Вы еще полны иллюзий, как неофит. Но вот уже годы и годы все наши попытки разбиваются о его равнодушие.

    ГЕРЦОГИНЯ. Во всяком случае, было бы непростительно недооценить заботы моего племянника. Если бы вы только знали, с каким ангельским терпением он его лечит, всю свою душу вкладывает! Надеюсь, перед вашим отъездом он рассказал вам о последних событиях.

    ЮСПАР. Когда я приходил за бумагами Гастона, доктора Жибелена не было в приюте. А я, к сожалению, не мог его ждать.

    ГЕРЦОГИНЯ. Что вы говорите, мэтр? Вы не видели перед отъездом нашего малыша Альбера? Значит, вам неизвестна последняя новость?

    ЮСПАР. Какая новость?

    ГЕРЦОГИНЯ. Когда Альбер сделал Гастону последний абсцесс, ему удалось заставить его заговорить, пока тот был еще в бредовом состоянии. О, конечно, не бог весть что. Он просто сказал: «Сопляк».

    ЮСПАР. Сопляк?

    ГЕРЦОГИНЯ. Да, сопляк. По-вашему, это не бог весть что, но интересно другое - это слово само пробудилось в его памяти, никто не слышал, чтобы это слово при нем произносили; короче, есть все основания надеяться, что слово это всплыло в его памяти из прошлого.

    ЮСПАР. Сопляк?

    ГЕРЦОГИНЯ. Сопляк. Конечно, указание крохотное, однако это уже что-то. Его прошлое отныне уже не просто черный провал. Как знать, может, именно этот сопляк выведет нас на верный путь? (Мечтательно.) Сопляк, сопляк... Быть может, прозвище какого-нибудь школьного приятеля... Семейное ругательство, мало ли что. Но отныне у нас все-таки есть пусть самая ничтожная зацепка.

    ЮСПАР (мечтательно). Сопляк...

    ГЕРЦОГИНЯ (восхищенно повторяет). Сопляк! Когда Альбер пришел сообщить мне об этом чудесном, об этом неожиданном успехе, он еще с порога крикнул: «Тетя, больной сказал слово, относящееся к его прошлому: он выругался!» Признаюсь, я затрепетала, друг мой. От предчувствия какой-то грязи. Я была бы в отчаянии, если оказалось бы, что такой прелестный юноша - и вдруг низкого происхождения. Подумайте только, наш малыш Альбер ночи напролет с ним не спит - даже похудел, дорогое дитя, - расспрашивает, делает ему в зад уколы, и вдруг после всех этих трудов память к нему вернется и выяснится, что малый до войны был каменщиком! Но сердце говорит мне, что это не так. Ничего не поделаешь, дорогой мэтр, я неисправимая мечтательница. Сердце мне подсказывает, что пациент нашего Альбера был до войны знаменитостью. Лично я предпочла бы, чтобы он оказался драматургом. Великим драматургом.

    ЮСПАР. Ну, знаменитостью-то вряд ли. Его бы давно уже узнали.

    ГЕРЦОГИНЯ. Но фотографии ужасно скверные... И потом, война - великое испытание, разве не так?

    ЮСПАР. Я что-то не припомню, вроде даже не слышал, чтобы какой-нибудь знаменитый драматург пропал без вести во время войны. Эти господа публикуют в журналах каждое свое даже малейшее перемещение, а уж тем более... исчезновение.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ах, жестокий, жестокий! Вы разбили мою самую заветную мечту. Но все равно, в нем чувствуется порода, в этом вы меня никогда не разубедите. Взгляните, как на нем сидит этот костюм. Я заказала ему костюм у портного, который шьет на Альбера.

    ЮСПАР (надевая пенсне). Ах вот в чем дело, а я-то думал: что-то не узнаю приютского костюма...

    ГЕРЦОГИНЯ. И вы не догадались, дорогой мэтр, что если я все-таки решилась поселить Гастона у себя в замке и собственнолично развожу его по семьям, которые требуют к себе пациента Альбера, неужели же я допустила бы, чтобы он щеголял в серой бумазее?

    ЮСПАР. Прекрасная все-таки мысль устраивать очные ставки в домашних условиях.

    ГЕРЦОГИНЯ. Верно? Как только наш малыш Альбер стал во главе приюта, он так прямо и заявил. Сказал, что найти свое прошлое Гастон сможет, лишь вновь окунувшись в атмосферу этого прошлого. И естественно возникла мысль - свозить его в пять-шесть семейств, которые представили наиболее веские, наиболее волнующие доказательства. Но Гастон у Альбера не единственный пациент, и речи быть не могло, чтобы Альбер бросил приют и сам разъезжал по домам. Просить у министерства кредита, чтобы организовать надежный контроль? Но вы же знаете, какие они в министерстве жмоты? Ну что бы вы сделали на моем месте? Я сказала: «Есть!», как в четырнадцатом году.

    ЮСПАР. Пример, достойный подражания!

    ГЕРЦОГИНЯ. Я и думать без дрожи не могу о тех временах, когда в приюте царил еще доктор Бонфан, когда каждый понедельник семьи валом валили в приемную на пятиминутное свидание с Гастоном и торопились на ближайший поезд!.. Пойдите узнайте в таких условиях родную мать и отца. О нет, нет, доктор Бонфан умер, и я знаю, наш долг молчать, но не будь молчание о мертвых священным, я сказала бы как минимум, что он ничтожество и преступник.

    ЮСПАР. Ну, уж и преступник...

    ГЕРЦОГИНЯ. Не выводите меня из себя. Господи, как бы я хотела, чтобы он не умер, чтобы я могла в лицо ему это сказать. Преступник! По его вине этот несчастный с восемнадцатого года болтается по психиатрическим больницам. Просто ужас берет при мысли, что пятнадцать лет его продержали в Пон-о-Броне и не сумели выудить у него ни слова о прошлом, а наш малыш Альбер всего за три месяца добился слова «сопляк». Наш малыш Альбер великий психиатр!

    ЮСПАР. И к тому же очаровательный молодой человек.

    ГЕРЦОГИНЯ. Дитя мое дорогое! К счастью, с его приходом в приюте все изменилось. Очные ставки, графологическая экспертиза, химические анализы, полицейские расследования, - словом, было сделано все, что в человеческих силах, лишь бы Гастон нашел своих родных. И со стороны клинической то же самое, Альбер решил лечить его самыми новейшими методами. Вообразите, он уже сделал ему семнадцать искусственных абсцессов!

    ЮСПАР. Семнадцать! Но это же чудовищная цифра!

    ГЕРЦОГИНЯ. Да, чудовищная, а главное, потребовала редкостного мужества от нашего малыша Альбера. Ибо, скажем прямо - это дело рискованное.

    ЮСПАР. А Гастон?

    ГЕРЦОГИНЯ. А на что ему жаловаться? К его же благу все делается. Правда, зад у него будет дырявый, как шумовка, но зато он вспомнит прошлое. А наше прошлое - это же лучшая часть нас самих! Любой порядочный человек не колеблясь сделает выбор между своим прошлым и кожей на заду.

    ЮСПАР. Само собой.

    ГЕРЦОГИНЯ (заметив подошедшего во время разговора Гастона). Ведь верно, Гастон, вы бесконечно признательны доктору Жибелену за его неусыпные труды над вашей памятью, особенно после стольких лет, бесцельно потерянных доктором Бонфаном?

    ГАСТОН. Крайне признателен, герцогиня.

    ГЕРЦОГИНЯ (Юспару). Вот видите, я его за язык не тянула. (Гастону.) Ах, Гастон, друг мой, как это волнительно - но так ли - знать, что за этой дверью, быть может, бьется сердце матери, старика отца, который уже протягивает к вам для объятий руки!

    ГАСТОН (как-то по-детски). Знаете, герцогиня, я уже столько нагляделся на добрых старушек, которые по ошибке принимали меня за сына и тыкались мне в щеку мокрым носом; на старичков, которые тоже по ошибке кололи мне щеки небритым подбородком... Вообразите себе, герцогиня, человека, у которого четыреста пар родителей. Четыреста пар, и каждая готова его приголубить. Пожалуй, многовато.

    ГЕРЦОГИНЯ. А маленькие дети, бамбинос! Малютки, которые ждут своего папочку. Посмейте только сказать, что вас не томит желание расцеловать этих крошек, посадить их к себе на колени!

    ГАСТОН. Пожалуй, получится не совсем удобно, герцогиня. Самым младшим и то должно быть уже двадцать.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ах, Юспар... У него прямо какая-то болезненная потребность осквернять все самое святое.

    ГАСТОН (вдруг мечтательно). Дети... У меня были бы сейчас маленькие дети, настоящие, если бы мне разрешили жить на свободе!

    ГЕРЦОГИНЯ. Но вы же отлично знаете, что это невозможно!

    ГАСТОН. А почему? Потому что я не помню ничего, что делал до того весеннего вечера восемнадцатого года, Когда меня нашли на сортировочной станции?

    ЮСПАР. Увы! Именно поэтому!..

    ГАСТОН. Людой почему-то пугает мысль, что человек может жить без прошлого. Даже на подкидышей и то косо смотрят... Но им хоть успевают преподать кое-какие наставления, А мужчина, взрослый мужчина, который имеет разве что родину, да и то не наверняка, зато не имеет ни родного города, ни традиций, ни имени... Это же похабство! Скандал!

    ГЕРЦОГИНЯ. Во всяком случае, дорогой Гастон, вы только что сами дали блестящее доказательство тому, что нуждаетесь в воспитании. Ведь я же запретила вам произносить это слово.

    ГАСТОН. Какое? Скандал?

    ГЕРЦОГИНЯ. Нет. (После минутного колебания.) Другое...

    ГАСТОН (продолжает мечтать вслух). Ни справок о судимости... Хоть об этом-то вы подумали, герцогиня? Вы доверчиво не убрали столовое серебро, а в замке моя спальня всего в двух шагах от вашей... А что, если я уже убил трех человек?..

    ГЕРЦОГИНЯ. По вашим глазам видно, что не убили.

    ГАСТОН. Вам повезло, раз они почтили вас своим доверием. А я вот иногда часами, до отупения вглядываюсь в свои глаза, стараюсь обнаружить в них то, что они видели, а они не желают ничем со мной делиться. Ничего я в них не вижу.

    ГЕРЦОГИНЯ (улыбаясь). Успокойтесь, Гастон, во всяком случае, вы не убили этих троих. И вовсе не обязательно знать ваше прошлое, чтобы быть уверенным в этом.

    ГАСТОН. Ведь меня же нашли на вокзале у поезда, на котором привезли из Германии военнопленных. Значит, на фронте я был. Значит, я, как и все прочие, выпускал эти штуковины, а они не совсем то, что требуется для нашей бедной кожи, которая не выносит даже укола шипов розы. Я-то себя знаю, я не отличался меткостью. Но в военное время генеральные штабы рассчитывают скорее на количество выпущенных пуль, чем на ловкость сражающихся. И все же будем надеяться, что я не сумел попасть в трех человек...

    ГЕРЦОГИНЯ. Что вы такое плетете? Напротив, мне хочется верить, что вы были настоящим героем. Я имела в виду, что вы не убивали в мирное время.

    ГАСТОН. Герой во время войны - понятие растяжимое. Сам воинский устав приговаривает всех без разбора - и клеветников, и скупцов, и завистников, и даже трусов - к героизму, и достигается это почти одинаковым методом.

    ГЕРЦОГИНЯ. Успокойтесь. Внутренний голос, а он не обманывает, говорит мне, что вы росли хорошо воспитанным мальчиком.

    ГАСТОН. Довольно слабое утешение, поди узнай, не причинял ли я зла! Я же наверняка охотился... Все хорошо воспитанные мальчики охотятся. Будем надеяться, что стрелял я из рук вон плохо и не убил даже трех зверушек.

    ГЕРЦОГИНЯ. Только настоящий друг, дорогой Гастон, может слушать вас без смеха. Ваши угрызения совести явно преувеличены.

    ГАСТОН. Мне было так спокойно в приюте... Я привык к себе, хорошо себя узнал, и вот приходится расставаться с созданным мною образом, искать какого-то нового себя и напяливать его, как старый пиджак. Еще неизвестно, узнаю ли я себя, я, трезвенник, в сыне фонарщика, которому и четырех литров красного в день маловато? Или, к примеру, все тот же я, человек неусидчивый, окажусь вдруг сыном галантерейщика, который собрал и расклассифицировал по сортам более тысячи пуговиц?

    ГЕРЦОГИНЯ. Потому я и настаивала начинать с этих Рено, что они вполне приличные люди.

    ГАСТОН. Другими словами, потому что у них прекрасный дом, прекрасный метрдотель какой у них был, а?

    ГЕРЦОГИНЯ (заметив входящего метрдотеля). Сейчас мы это узнаем. (Жестом приказывает Гастону замолчать, метрдотелю.) Подождите минуточку, милейший, прежде чем приглашать сюда ваших хозяев. Гастон, соблаговолите выйти на время в сад, мы вас потом позовем.

    ГАСТОН. Хорошо, герцогиня.

    ГЕРЦОГИНЯ (отводя его в сторону). И прошу вас отныне не называть меня герцогиней. Теперь вы просто пациент моего племянника.

    ГАСТОН. Хорошо, мадам.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ну, идите, идите... Только не вздумайте подглядывать в замочную скважину!

    ГАСТОН (с порога). Да мне не к спеху. Я уже видел триста восемьдесят семь пар родителей. (Уходит.)

    ГЕРЦОГИНЯ (глядя ему вслед). Чудесный мальчик! О мэтр, при одной мысли, что доктор Бонфан посылал его окучивать салат, я содрогаюсь! (Метрдотелю.) Можете ввести ваших хозяев. (Хватает Юспара за руку.) Я чудовищно волнуюсь, дорогой друг. Мне кажется, я вступила в беспощадную войну против рока, смерти, против всех темных сил земли... Я нарочно оделась в черное, по-моему, это наиболее уместно.

    Входят РЕНО, богатые провинциальные буржуа.

    Г-ЖА РЕНО (с порога). Вот видите, я же говорила! Его нету.

    ЮСПАР. Да нет, мадам, мы просто велели ему выйти на минутку.

    ЖОРЖ. Разрешите представиться. Жорж Рено. (Представляет двух своих спутниц.) Моя мать, моя жена.

    ЮСПАР. Люсьен Юспар. Я представляю материальные интересы больного. Герцогиня Дюпон-Дюфор, председательница многих благотворительных комитетов в Пон-о-Броне, она сама пожелала сопровождать больного, так как ее племянник, доктор Жибелен, не мог оставить приют.

    Раскланиваются друг с другом.

    ГЕРЦОГИНЯ. Да-да, в меру моих слабых сил я споспешествую трудам моего племянника. Он отдается этому делу с таким пылом, так в него верит!

    Г-ЖА РЕНО. Мы будем ему вечно признательны, мадам, за его заботы о нашем маленьком Жаке... И я сочту для себя огромным счастьем сказать это ему лично.

    ГЕРЦОГИНЯ. Благодарю вас, мадам.

    Г-ЖА РЕНО. Прошу меня извинить... Садитесь, пожалуйста. Но в такие волнующие минуты...

    ГЕРЦОГИНЯ. О, я вас так понимаю, мадам!

    Г-ЖА РЕНО. Вообразите, мадам, какое и в самом деле мы испытываем нетерпение... Ведь больше двух лет прошло с тех пор, как мы впервые посетили приют...

    ЖОРЖ. И вопреки нашим настойчивым требованиям, нам до сегодняшнего дня пришлось ждать второго свидания...

    ЮСПАР. Нас совсем задушили бумажки, мсье. Подумать только, во Франции насчитывается четыреста тысяч пропавших без вести. Четыреста тысяч семей... и никто, поверьте, за редчайшим исключением, не желает отказываться от своих надежд...

    Г-ЖА РЕНО. Но все-таки целых два года, мсье!.. И если бы вы только знали, при каких обстоятельствах нам его тогда показали в первый раз! Уверена, мадам, это не ваша вина и не вина вашего племянника, коль скоро в те времена он еще не руководил приютом... Больного просто провели перед нами, а в сутолоке и толкотне мы не сумели даже подойти к нему поближе. Таких, как мы, набилось человек сорок.

    ГЕРЦОГИНЯ. Очные ставки, которые устраивал доктор Бонфан, - это нечто скандальное!

    Г-ЖА РЕНО. Именно скандальное!.. О, но мы так легко не отступили... Моему сыну пришлось уехать, у него были дела, работа... но мы с невесткой остановились в гостинице и надеялись увидеть Жака еще раз, хоть подойти поближе. И действительно, подкупив одного служителя, мы добились свидания, правда, всего на несколько минут, но, увы! это оказалось безрезультатным. А потом моя невестка устроилась туда белошвейкой, потому что приютская заболела... Она видела его, и даже довольно долго, но ей не удалось с ним заговорить, так как кругом все время сновали люди.

    ГЕРЦОГИНЯ (Валентине). Как это романтично! А вдруг бы вас разоблачили? Вы хоть шить умеете?

    ВАЛЕНТИНА. Да, умею.

    ГЕРЦОГИНЯ. И вам так и не удалось остаться с ним с глазу на глаз?

    ВАЛЕНТИНА. Не удалось.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ах, этот доктор Бонфан, этот Бонфан, - на нем лежит тягчайшая вина!

    ЖОРЖ. А я вот чего понять не могу, как можно было колебаться между несколькими семьями, когда мы дали столько веских доказательств?

    ЮСПАР. Вы правы, это непостижимо. Но подумайте сами, что даже после наших последних и весьма тщательных проверок и сопоставления фактов кроме вас осталось еще пять семей, имеющих равные с вами шансы.

    Г-ЖА РЕНО. Пять семей! Мсье, да мыслимо ли это?..

    ЮСПАР. Увы, мадам, это так!..

    ГЕРЦОГИНЯ (листая свою записную книжку). Бриго, Буграны, Григу, Легропатры и Мэденсэли. Хочу довести до вашего сведения, что именно я решила начать с вас, так как все мои симпатии полностью на вашей стороне.

    Г-ЖА РЕНО. От души вам благодарна, мадам.

    ГЕРЦОГИНЯ. Нет-нет, не надо благодарностей. Я говорю то, что думаю. Прочитав ваше письмо, я сразу же решила, что вы чудесные люди, и впечатление это полностью подтвердилось при личном свидании... Одному богу известно, куда мы еще попадем после вас! В списке есть молочница, фонарщик...

    Г-ЖА РЕНО. Фонарщик?

    ГЕРЦОГИНЯ. Представьте, мадам, фонарщик, именно фонарщик! Мы живем в неслыханные времена; у этих людей столько претензий... О, не бойтесь, не бойтесь, пока я жива, Гастон не попадет в лапы какого-то фонарщика!

    ЮСПАР (Жоржу). Совершенно верно, было объявлено, что встречи будут происходить в порядке очереди, начиная с первых, занесенных в список, - что вполне логично, - но, поскольку вы стоите на последнем месте, герцогиня Дюпон-Дюфор, возможно, несколько неосмотрительно решила нарушить порядок и явилась к вам первым.

    Г-ЖА РЕНО. В чем же тут неосмотрительность? По-моему, люди, на чьем попечении находится больной, свободны в своих действиях...

    ЮСПАР. Свободны-то свободны, но вы даже не можете себе представить, мадам, какие страсти - порой, увы! корыстного свойства - разыгрываются вокруг Гастона. Ведь он не может тратить свою пенсию по инвалидности и, таким образом, является обладателем приличного состояния... Учтите, что пенсия за эти годы плюс проценты с нее превышают ныне двести пятьдесят тысяч франков!

    Г-ЖА РЕНО. Да неужели же материальный вопрос играет хоть какую-то роль в этой трагической альтернативе?

    ЮСПАР. К сожалению, играет, мадам. Кстати, разрешите мне сказать два слова о юридической стороне дела...

    Г-ЖА РЕНО. После, мсье, умоляю вас, после...

    ГЕРЦОГИНЯ. У мэтра Юспара вместо сердца свод законов! Но так как он очень мил... (незаметно щиплет Юспара) он сейчас же пойдет и приведет нам Гастона!

    ЮСПАР (отказываясь от дальнейшей борьбы). Повинуюсь, мадам. Но попрошу вас не вскрикивать, не бросаться ему на шею. Столько уже было этих встреч, что всякие излишества приводят больного в нервозное и весьма тяжелое состояние. (Уходит.)

    ГЕРЦОГИНЯ. Воображаю, как вам не терпится его увидеть, мадам.

    Г-ЖА РЕНО. У матери и не может быть иных чувств.

    ГЕРЦОГИНЯ. О, я так волнуюсь за вас. (Валентине.) Значит, вы тоже видели нашего пациента - словом, того, которого вы считаете нашим пациентом?

    ВАЛЕНТИНА. Ну да, мадам. Я ведь говорила, что была в приюте.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ах, верно, верно! Что это со мной...

    Г-ЖА РЕНО. Мой старший сын Жорж женился на Валентине, когда она была совсем еще девочкой, они с Жаком дружили с ранних лет. Они ужасно любили друг друга, правда, Жорж?

    ЖОРЖ (холодно). Ужасно любили.

    ГЕРЦОГИНЯ. Жена брата - почти родная сестра, верно я говорю, мадам?

    ВАЛЕНТИНА (голос ее звучит странно). Совершенно верно.

    ГЕРЦОГИНЯ. Вы, очевидно, будете бесконечно рады увидеть его.

    ВАЛЕНТИНА смущенно взглядывает на ЖОРЖА.

    ЖОРЖ. Бесконечно рада. Именно как родная сестра.

    ГЕРЦОГИНЯ. Я неисправимая мечтательница... Так признаться вам, о чем я мечтала? Как было бы прекрасно, если бы женщина, которую он обожал, оказалась здесь, и он узнал бы ее, поцеловал бы ее страстно. Подумайте, первый поцелуй при выходе из склепа. Но, увы, как видно, этого не случится.

    ЖОРЖ (четким голосом). Да, мадам, не случится.

    ГЕРЦОГИНЯ. Тогда простимся с этой прекрасной мечтой. (Подходит к окну.) Что это Юспар так долго?.. Парк у вас огромный, а наш Юспар чуть подслеповат... Уверена, что он заблудился.

    ВАЛЕНТИНА (тихо, Жоржу). Почему вы на меня так смотрите? Надеюсь, вы не собираетесь ворошить все это старье?

    ЖОРЖ (серьезно). Простив вас, я все забыл.

    ВАЛЕНТИНА. Тогда не глядите на меня зверем при каждом слове этой старой дуры!

    Г-ЖА РЕНО (которая не слышала этого разговора и ничего не знает об этой истории). Миленькая моя Валентина. Да посмотри, Жорж, она сама не своя от волнения... Как я рад! что она до сих пор помнит о нашем Жаке, правда, Жорж?

    ЖОРЖ. Правда, мама.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ах, вот и он! (ЮСПАР входит один.) Так я и знала, что вы его не найдете!

    ЮСПАР. Я его нашел, только не решился побеспокоить.

    ГЕРЦОГИНЯ. Что вы такое говорите? Что он делает?

    ЮСПАР. Стоит перед статуей.

    ВАЛЕНТИНА (кричит). Перед Дианой-охотницей, это в глубине парка, да? Там еще круглая скамья?

    ЮСПАР. Да. Постойте-постойте, да его отсюда видно.

    Все глядят в окно.

    ЖОРЖ (резко). Ну, и что это доказывает?

    ГЕРЦОГИНЯ (Юспару). Как это волнительно, дорогой мэтр!

    ВАЛЕНТИНА (кротко). Не знаю. Мне помнится, ему нравилась эта статуя, эта скамья...

    ГЕРЦОГИНЯ (Юспару). Мы сгораем! Буквально сгораем!

    Г-ЖА РЕНО. Да что ты говоришь, дорогая Валентна! Раньше этот уголок парка входил в поместье господина Дюбантона. Правда, во времена Жака мы уже прикупили этот участок, но забор снесли только после войны.

    ВАЛЕНТИНА (смущенно). Не знаю, очевидно, вы правы.

    ЮСПАР. Когда он стоял перед статуей, у него был такой вид, что я не осмелился его побеспокоить и решил сначала спросить у вас - имеет ли этот факт какое-нибудь значение или нет. Раз не имеет, пойду приведу его. (Уходит.)

    ЖОРЖ (тихо, Валентине). Вы с ним на этой скамейке встречались?

    ВАЛЕНТИНА. Я не понимаю, на что вы намекаете.

    ГЕРЦОГИНЯ. Как ни естественно ваше волнение, мадам, умоляю вас, держите себя в руках.

    Г-ЖА РЕНО. Можете смело на меня положиться.

    Входят ЮСПАР и ГАСТОН.

    (Шепотом.) Боже, да это он, он...

    ГЕРЦОГИНЯ (подходит к Гастону и становится в театральную позу так, чтобы ему не было видно остальных). Гастон, попытайтесь ни о чем не думать, расслабьте свою волю, не делайте над собой никаких усилий. А теперь присмотритесь к каждому.

    Пауза. Все застыли на местах. ГАСТОН подходит сначала к ЖОРЖУ, глядит на него, потом направляется к Г-ЖЕ РЕНО. Только перед ВАЛЕНТИНОЙ, он задерживается на мгновение.

    ВАЛЕНТИНА (еле слышно шепчет). Любимый мой...

    ГАСТОН (удивленно вскидывает на нее глаза, проходит мимо, любезно поворачивается к герцогине, разводя руки жестом бессилия; вежливо). Я сожалею, но...

    Занавес

    Картина вторая

    Плотно закрытая двухстворчатая дверь в стиле Людовика XV, перед ней толпятся и шушукаются слуги господ Рено. КУХАРКА, нагнувшись, подглядывает в замочную скважину; все прочие стоят рядом.

    КУХАРКА (бросает остальным). Да подождите вы... Смотрят на него, как на диковинного зверя. Бедный малый не знает, куда руки девать.

    ШОФЕР. Дай поглядеть.

    КУХАРКА. Подожди! Вскочил со стула. Чашку опрокинул. Видать, обрыдли ему их вопросы... Мсье Жорж отводит его к окну. Держит его за руку так ласково, будто ничего и но было...

    ШОФЕР. Ну и что!

    ЖЮЛЬЕТТА. Ох, если бы вы только слышали, что было, когда мсье Жорж после войны нашел их письма!.. А теперь стал тихенький, что твой ягненок. Уж поверьте мне, было дело!

    ЛАКЕЙ. А я вот что тебе скажу - он был в своем праве.

    ЖЮЛЬЕТТА (зашлась от злости). Как это в своем праве? Еще чего? Где же это видано, чтобы мертвых попрекать? Значит, по-твоему, честно мертвых попрекать?

    ЛАКЕЙ. Ну и поделом этим мертвецам! Зачем нам рога наставляли!

    ЖЮЛЬЕТТА. Уж молчал бы, а то заладил свое! Ведь с первого дня, как мы с тобой поженились, одно и то же твердишь. Да не мертвые вам рога наставляют, а живые. Они, бедняги, и рады бы, да только как? А вот живые - другое дело. Вы, живые, на мертвых не валите, они тут ни при чем.

    ЛАКЕЙ. Здорово ловко получается. Наставишь рога, а сам ни сном, ни духом - попробуй поймай. А у него только и заслуги-то что мертвый.

    ЖЮЛЬЕТТА. Ну не говори, быть мертвым тоже не сахар!

    ЛАКЕЙ. И рогачом тоже!..

    ЖЮЛЬЕТТА. Уж больно ты разговорился, смотри не накликай!

    КУХАРКА (ее теснит от замочной скважины шофер). Постой-постой... Отошли в сторону. Показывают фотографии... (Отходит от двери.) Вот уж пошли нынче замочные скважины, все глаза сломаешь. Не то что прежние.

    ШОФЕР (нагнувшись к замочной скважине). Да это он, он! Ну прямо сразу его мерзкую рожу узнал, ох ты, мерзавец!

    ЖЮЛЬЕТТА. Почему ты так говоришь, скажи, почему? У тебя у самого рожа мерзкая!

    ЛАКЕЙ. А ты почему его защищаешь? Видишь, как другие к нему относятся?

    ЖЮЛЬЕТТА. Я мсье Жака любила... и сильно. Ты-то чего лезешь? Ведь ты его не знал. А я его любила.

    ЛАКЕЙ. Ну так что же? Он твоим хозяином был. Ты ему ботинки чистила.

    ЖЮЛЬЕТТА. И все-таки его любила! При чем тут ботинки?

    ЛАКЕЙ. Ух ты, вылитый брат... тоже мне дрянь!

    ШОФЕР (уступая место Жюльетте). Какое там - брат! Хуже, куда хуже. Эх, как же он меня манежил; бывало, до четырех часов утра перед кабаками торчишь... А на рассвете, ккогда ты как собака промерз, выходит, видите ли, морда красная, винищем за три метра разит... да еще заблюет тебе всю машину... У, сволочь!

    КУХАРКА. Верно говоришь... Я сама за ним сколько грязи вывезла, уж поверь мне на слово! И это в восемнадцать-то лет!

    ШОФЕР. А вместо благодарности еще облает!

    КУХАРКА. А уж скот, прости господи! Помнишь, тогда у нас на кухне был поваренок. Так ведь каждый раз, как увидит беднягу, или его за ухо дернет, или даст в зад пинка.

    ШОФЕР. И хоть бы за дело, а то ведь зря! Чистая сволочь был. Мы, что же, люди не злые, а когда узнали в восемнадцатом, что его ухлопали, все так и говорили, правильно, мол.

    МЕТРДОТЕЛЬ. Да хватит вам, пора идти.

    ШОФЕР. Куда торопиться-то! А разве вы с нами не согласны, мсье Жюль?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Да я бы еще такое мог порассказать, побольше вашего!.. Сам слышал, какие у них за столом баталии происходили. Он ведь при мне на мадам руку поднял...

    КУХАРКА. Это на мать-то родную!.. И в восемнадцать лет!..

    МЕТРДОТЕЛЬ. А их шашни с мадам Валентиной я все знаю, можно сказать, в самых подробностях...

    ШОФЕР. Разрешите заметить, что вы здорово на все глаза закрывали, мсье Жюль!

    МЕТРДОТЕЛЬ. Хозяева, они и есть хозяева, чего в их дела мешаться...

    ШОФЕР. Да, но с таким типчиком... Пусти, дай еще посмотреть...

    ЖЮЛЬЕТТА (отходя). Ох, это он, уверена, что он... мсье Жак! А какой он в то время был красавец! Настоящий красавец! А уж изящный!..

    ЛАКЕЙ. Да брось ты, есть парни покрасивее, да и помоложе!

    ЖЮЛЬЕТТА. Верно. Ведь почти двадцать лет прошло. А это не шутка. Интересно, что-то он скажет про меня - здорово изменилась я или нет?

    ЛАКЕЙ. А тебе-то что?

    ЖЮЛЬЕТТА. Да так, ничего...

    ЛАКЕЙ (после минутного размышления, пока другие слуги пересмеиваются за его спиной). Скажи-ка... Почему это ты все вздыхаешь с тех пор, как узнала, что он возвращается?

    ЖЮЛЬЕТТА. Да нипочему.

    Слуги хихикают.

    ЛАКЕЙ. А почему ты все время перед зеркалом прихорашиваешься и спрашиваешь - изменилась, не изменилась?

    ЖЮЛЬЕТТА. Я?

    ЛАКЕЙ. Сколько тебе было лет, когда он на войну пошел?

    ЖЮЛЬЕТТА. Пятнадцать.

    ЛАКЕЙ. Почтальон у тебя первым был?

    ЖЮЛЬЕТТА. Ведь я же тебе говорила, что он мне в рот кляп засунул и снотворного дал...

    Слуги хихикают.

    ЛАКЕЙ. Ты уверена, что он был у тебя первым?

    ЖЮЛЬЕТТА. Чего спрашиваешь-то? Такие вещи девушки помнят. Помню даже, что этот грубиян успел бросить свою сумку, и все письма по полу в кухне разлетелись...

    ШОФЕР (у замочной скважины). А Валентина-то, Валентина, так его глазами и ест... Ей-богу, если он останется здесь, дядюшка Жорж схлопочет вторую пару рогов от собственного брательника!

    МЕТРДОТЕЛЬ (становясь на его место). Мерзость-то какая!..

    ШОФЕР. Ничего не поделаешь, мсье Жюль, уж такой он у нас любитель...

    Хохочут.

    ЛАКЕЙ. Просто смех берет с ихним беспамятством... Если бы малый был здешний, он бы их уже давно признал. Такой же он «беспамятный», как ты.

    КУХАРКА. Не знаю, голубок, не знаю. Иной раз сама не помню, посолила я уже соус или нет, а ты говоришь!

    ЛАКЕЙ. Да ведь семья, не что-нибудь!

    КУХАРКА. Нужен он семье, такой кутила, держи карман шире...

    МЕТРДОТЕЛЬ (у замочной скважины). Он это, он! Голову прозакладываю.

    КУХАРКА. Но ведь, говорят, что еще пять семейств представили доказательства.

    ШОФЕР. Вы все не о том, а я вам вот что скажу. И нам и всем другим вовсе ни к чему, чтобы этот мерзавец живым оказался!

    КУХАРКА. Да уж ясно.

    ЖЮЛЬЕТТА. Вот я бы на вас, на мертвых, поглядела...

    МЕТРДОТЕЛЬ. Да и ему самому этого не пожелаешь! Потому, раз человек так начал свою жизнь, к добру это все равно не приведет.

    ШОФЕР. А потом, он, может, там у себя в приюте привык жить спокойно, без всяких этих штучек... А теперь, браток, придется ему узнать многое!.. История с сыном Граншана, история с Валентиной, история с полмиллионом монет, а сколько нам еще всего неизвестно...

    МЕТРДОТЕЛЬ. Это уж наверняка. Я-то, поверь, не поменялся бы с ним местами.

    ЛАКЕЙ (подглядывая в скважину). Тихо вы, они встали! Идут к двери в коридор.

    Слуги бросаются врассыпную.

    ЖЮЛЬЕТТА (с порога). А все-таки мсье Жак...

    ЛАКЕЙ (идет за ней следом, подозрительно). Что все-таки? Что мсье Жак?

    ЖЮЛЬЕТТА. Да так, ничего.

    Уходят. Занавес

    Картина третья

    Комната Жака Рено и ведущие к ней длинные темные коридоры, как обычно в старых буржуазных домах. Справа холл, вымощенный плиткой, из него ведет вниз широкая каменная, лестница с коваными чугунными перилами. Г-ЖА РЕНО, ЖОРЖ и ГАСТОН поднимаются по лестнице, пересекают холл.

    Г-ЖА РЕНО. Простите, но я пройду первая. Вот видишь, коридор, по которому ты ходил в свою комнату. (Открывает дверь.) А вот и твоя комната.

    Все трое входят.

    Ни на кого нельзя положиться! Ведь я просила открыть ставни. (Открывает ставни.)

    В окно врывается яркий свет, комната обставлена в стиле 1910 года.

    ГАСТОН (оглядывает комнату). Моя комната...

    Г-ЖА РЕНО. Ты тогда потребовал, чтобы ее обставили по твоим рисункам. У тебя были такие ультрасовременные вкусы!

    ГАСТОН. Очевидно, у меня было чрезмерное пристрастие к вьюнкам и лютикам...

    ЖОРЖ. Ты уже и тогда любил дерзать.

    ГАСТОН. Оно и видно. (Разглядывает нелепо-смехотворную мебель.) А это что такое? Дерево, изогнутое бурей?

    ЖОРЖ. Нет, это пюпитр для нот.

    ГАСТОН. Значит, я был музыкант?

    Г-ЖА РЕНО. Нам очень хотелось, чтобы ты выучился играть на скрипке, но ты ни за что не соглашался. Когда мы пытались заставить тебя играть, на тебя находила бешеная ярость. Ты давил скрипки каблуком. Только один пюпитр уцелел.

    ГАСТОН (улыбаясь). И очень жаль. (Подходит к своему портрету.) Это он?

    Г-ЖА РЕНО. Да, это ты. Тут тебе двенадцать лет.

    ГАСТОН. А я-то считал, что был блондином, застенчивым ребенком.

    ЖОРЖ. Ты был темный шатен. Целыми днями гонял в футбол, крушил все на своем пути.

    Г-ЖА РЕНО (показывает ему на большой чемодан). А ну, посмотри, что я велела принести с чердака...

    ГАСТОН. Что это такое? Мой старый чемодан? Но... если так пойдет дальше, я, чего доброго, поверю, что жил при Реставрации...

    Г-ЖА РЕНО. Да нет, глупенький. Это чемодан дяди Густава, а в нем твои игрушки.

    ГАСТОН (открывает чемодан). Мои игрушки!.. Значит, и у меня тоже были игрушки? Значит, это правда, а я и не знал, были ли у меня игрушки...

    Г-ЖА РЕНО. Смотри, вот твоя рогатка.

    ГАСТОН. Рогатка... И, по-моему, даже не слишком игрушечная...

    Г-ЖА РЕНО. Господи! Но ведь ты убивал из рогатки птиц! Ты был просто бич божий... И хоть бы стрелял в саду одних воробьев... Так нет, у меня была вольера с ценными породами птиц; в один прекрасный день ты пробрался в вольеру и перестрелял всех птичек!

    ГАСТОН. Птичек? Маленьких?

    Г-ЖА РЕНО. Ну да, маленьких.

    ГАСТОН. А сколько мне было лет?

    Г-ЖА РЕНО. Лет семь, может, девять...

    ГАСТОН (качает головой). Это не я.

    Г-ЖА РЕНО. Нет, ты, ты...

    ГАСТОН. Нет, в семь лет я выходил в сад с полной пригоршней крошек и скликал воробьев, чтобы они клевали хлеб с моей ладони.

    ЖОРЖ. Бедняги, да ты бы им всем шею свернул!

    Г-ЖА РЕНО. А собака, которой он перешиб камнем лапу?

    ЖОРЖ. А мышь, которой он привязал к хвосту нитку и таскал ее целый день?

    Г-ЖА РЕНО. А белки, ласки, хорьки. Правда, это уже потом... Господи, сколько же ты поубивал этих несчастных зверушек! А из самых красивых велел делать чучела. Там, на чердаке, хранится целая коллекция... Надо бы велеть ее принести. (Роется в чемодане.) Вот твои ножи, твои детские карабины...

    ГАСТОН (тоже роется в чемодане). Неужели у меня не было ни полишинелей, ни Ноева ковчега?

    Г-ЖА РЕНО. С самого раннего возраста ты требовал только механические игрушки. Вот твои волчки, твои пробирки, твои электромагниты, твои колбы, твоя механическая лебедка.

    ЖОРЖ. Мы мечтали сделать из тебя блестящего инженера.

    ГАСТОН (фыркнув). Из меня?

    Г-ЖА РЕНО. Но больше всего ты любил книги о путешествиях! Кстати, по географии ты всегда шел первым в классе...

    ЖОРЖ. Уже в десять лет ты мог перечислить все департаменты в обратном порядке.

    ГАСТОН. В обратном... Правда, я потерял память... Потом, в приюте, я пытался выучить их все заново... Но даже в обычном порядке не получалось... Оставим в покое этот чемодан с сюрпризами. Боюсь, что он нам не поможет. Совсем не таким я видел себя в детстве. (Закрывает чемодан, бродит по комнате, трогает различные предметы, садится по очереди во все кресла. И вдруг спрашивает.) А был у него друг, у этого маленького мальчика? Другой мальчик, который никогда с ним не расставался и с которым он обменивался своими мыслями и марками?

    Г-ЖА РЕНО (скороговоркой). Ну конечно, у тебя было много приятелей. А как же иначе - ты же учился в коллеже!

    ГАСТОН. Да, но... не приятели. А друг... Вы сами видите, я сначала спросил не о женщинах, с которыми был близок, а о друге.

    Г-ЖА РЕНО (шокирована). Но ведь ты был совсем мальчиком, Жак, когда тебя призвали!

    ГАСТОН (улыбаясь). И все-таки я вас и об этом потом спрошу... Но сначала я спросил вас о друге, мне гораздо, гораздо важнее узнать у вас, какой у меня был друг.

    Г-ЖА РЕНО. Чудесно, ты можешь всех их видеть на фотографии, у нас сохранился групповой снимок вашего класса. Там есть и те, с которыми ты гулял по вечерам...

    ГАСТОН. А тот, с которым я предпочитал гулять, которому я рассказывал все?

    Г-ЖА РЕНО (скороговоркой, искоса поглядывая на Жоржа). Ты никому не отдавал предпочтения.

    ГАСТОН (смотрит на нее). Значит, у вашего сына не было друга, А жаль. То есть, я хочу сказать, будет жаль, если выяснится, что я это я. По-моему, когда человек взрослеет, единственное и самое надежное для него утешение - это увидеть отблеск своего детства в глазах какого-нибудь другого тогдашнего мальчика. Жаль. Признаюсь вам даже, я надеялся, что именно воображаемый друг детства вернет мне память, окажет мне эту вполне законную услугу.

    ЖОРЖ (после небольшого колебания). Ну да... у тебя... у тебя действительно был друг, и ты его очень любил. И ваша дружба продолжалась вплоть до семнадцати лет... Мы умолчали об этом, слишком тяжело вспоминать.

    ГАСТОН. Он умер?

    ЖОРЖ. Нет-нет. Не умер, но вы разошлись, поссорились... навсегда.

    ГАСТОН. Навсегда в семнадцать лет?! (Пауза.) А вы знали причину этой ссоры?

    ЖОРЖ. Только смутно...

    ГАСТОН. И ни ваш брат, ни тот мальчик даже не пытались увидеться вновь?

    Г-ЖА РЕНО. Ты забываешь, что тогда была война. А потом... Словом, вы поссорились из-за какого-то пустяка, даже подрались, как обычно дерутся в таком возрасте мальчики... И, конечно, без всякого дурного умысла ты сделал резкое движение... вернее, злополучное. Словом, столкнул его с лестницы. И, падая, он повредил себе позвоночник. Его долго держали в гипсе, и он остался калекой. Поэтому, сам понимаешь, как мучительно трудна, даже для тебя, будет любая попытка увидеться с ним.

    ГАСТОН (помолчав). Понимаю. А где произошла эта ссора, в коллеже, у него дома?

    Г-ЖА РЕНО (поспешно). Нет, здесь. Давай не будет говорить о таких страшных вещах, такие вещи лучше не вспоминать, Жак.

    ГАСТОН. Если я вспомню хоть что-нибудь одно, придется вспомнить все, вы же сами знаете. Прошлое в розницу не продается. Где эта лестница? Я хочу ее видеть.

    Г-ЖА РЕНО. Да здесь, рядом с твоей комнатой, Жак. Но к чему все это?

    ГАСТОН (Жоржу). Не проведете ли вы меня туда?

    ЖОРЖ. Если хочешь, но я тоже не совсем понимаю, зачем тебе видеть это место.

    Проходят в холл.

    Г-ЖА РЕНО. Вот здесь.

    ЖОРЖ. Здесь.

    ГАСТОН (оглядывается, свешивается через перила). А где мы дрались?

    ЖОРЖ. Представь, мы сами точно не знаем. Нам рассказывала служанка...

    ГАСТОН. Это же был не обычный случай... Очевидно, она сообщила вам все подробности. Где мы дрались? Ведь площадка широкая...

    Г-ЖА РЕНО. Должно быть, вы дрались на самом краю. Он оступился. Возможно, ты его даже не толкал.

    ГАСТОН (поворачивается к ней). Но раз это был лишь несчастный случай, почему же тогда я не навещал больного каждый день? Почему не проводил с ним все четверги, вместо того чтобы гонять по улицам? Почему хоть отчасти не смягчил, несправедливость содеянного?

    ЖОРЖ. Пойми, каждый истолковывал этот случай по-своему... А тут еще пошли злобные сплетни...

    ГАСТОН. А какая служанка нас видела?

    Г-ЖА РЕНО. К чему тебе знать подробности! Впрочем, эта девушка у нас уже не служит.

    ГАСТОН. Но ведь остались же еще слуги, которые тогда были в доме?.. Вот их я и расспрошу.

    Г-ЖА РЕНО. Надеюсь все-таки, ты не примешь на веру кухонные сплетни. Они, слуги, тебе такого наговорят, если только ты начнешь их расспрашивать. Ты ведь знаешь, какие это люди...

    ГАСТОН (оборачиваясь к Жоржу). Мсье, я уверен, что именно вы, вы меня поймете. До сих пор здесь у вас я еще ничего не вспомнил. То, что вы рассказывали мне о детстве вашего брата, кажется мне бесконечно чуждым моему характеру, как я сам себе его представляю. Но, возможно, это следствие усталости, а возможно, и нечто другое, - только я впервые, слушая рассказ о моем детстве, ощутил какое-то смутное волнение.

    Г-ЖА РЕНО. Ах, Жак, сынок, я так и знала...

    ГАСТОН. Не нужно умиляться и преждевременно называть меня сынком. Мы сошлись сюда, чтобы вести расследование, тщательно, как полицейские, и так же, как полицейские, по возможности не вкладывая в это дело ни грана чувств. Эта попытка сближения с существом, полностью мне чуждым, и которое мне придется, быть может, еще сегодня признать частью самого себя, - эта странная помолвка с призраком - и так уже достаточно мучительны, а тут еще я вынужден отбиваться и от вас. Я соглашусь пройти через любые испытания, выслушать всякие истории, но внутренний голос говорит мне, что прежде я обязан узнать правду об этой ссоре. Правду, как бы жестока она ни была...

    Г-ЖА РЕНО (нерешительно). Ну так вот: из-за какого-то пустяка, как обычно у мальчиков, вы подрались. Ты сам знаешь, в этом возрасте быстры на расправу...

    ГАСТОН (прерывает ее). Нет, не Вы. Эта слушаний еще здесь, ведь верно, ведь вы только что солгали мне?

    ЖОРЖ (помолчав немного, решительно). Да, она еще у нас.

    ГАСТОН. Пожалуйста, позовите ее сюда, мсье. К чему все эти колебания, вы же знаете, я все равно разыщу ее и рано или поздно сам расспрошу!..

    ЖОРЖ. Как глупо, как чудовищно глупо!

    ГАСТОН. Но я ведь здесь не затем, чтобы узнавать приятные вещи. Да и к тому же, если подробности этого события смогут вернуть мне память, вы просто не вправе скрывать их от меня.

    ЖОРЖ. Ну, раз ты настаиваешь, я сейчас ее позову. (Звонит.)

    Г-ЖА РЕНО. Но ты весь дрожишь, Жак... Скажи, ты хоть не болен?

    ГАСТОН. Я дрожу?

    Г-ЖА РЕНО. Может быть, как раз в эту минуту что-то для тебя прояснилось, скажи, ты ничего не чувствуешь?

    ГАСТОН. Нет... Все тот же мрак, окончательный, беспросветный.

    Г-ЖА РЕНО. Тогда почему же ты дрожишь?

    ГАСТОН. Все это ужасно глупо. Но, перебирая тысячи возможных воспоминаний, я с особой нежностью призывал воспоминания о друге. Именно наша воображаемая дружба была основой, на которой я воздвигал здание прошлого. Наши пылкие, беседы во время прогулок, книги, которые мы открывали для себя вместе, девушка, которую мы любили вместе, и ради него я пожертвовал своим чувством и даже - только не смейтесь, пожалуйста, - однажды я спас ему жизнь, когда он упал из лодки. Поэтому-то, если я ваш сын, мне придется привыкать к правде до того далекой от моих грез...

    Входит ЖЮЛЬЕТТА.

    ЖЮЛЬЕТТА. Мадам звонили?

    Г-ЖА РЕНО. Мсье Жак хотел бы поговорить с вами, Жюльетта.

    ЖЮЛЬЕТТА. Со мной?

    ЖОРЖ. Да, с вами. Поскольку вы были свидетельницей несчастного случая с Марселем Граншаном, ему хотелось бы расспросить вас об этом.

    Г-ЖА РЕНО. Вы же знаете всю правду, милочка. Знаете также, что, хотя у мсье Жака был бешеный характер, никаких преступных замыслов он питать не мог...

    ГАСТОН (снова ее перебивает). Пожалуйста, ничего ей не говорите! Где вы находились, мадемуазель, в то время, как произошел несчастный случай?

    ЖЮЛЬЕТТА. На той же площадке, мсье Жак.

    ГАСТОН. Пока еще не называйте меня мсье Жаком. С чего началась ссора?

    ЖЮЛЬЕТТА (украдкой поглядывая на г-жу Рено и Жоржа). Значит, то есть...

    ГАСТОН (подходит к ним). Не будете ли вы так любезны оставить меня с ней наедине? По-моему, вы ее стесняете.

    Г-ЖА РЕНО. Я готова сделать все, что ты хочешь, лишь бы ты к нам вернулся, Жак.

    ГАСТОН (провожая их до двери). Я вас потом позову. (Жюлъетте.) Садитесь, пожалуйста.

    ЖЮЛЬЕТТА. Мсье разрешает?

    ГАСТОН (усаживаясь напротив нее). И давайте оставим это обращение в третьем лице. Оно только стесняет нас обоих. Сколько вам лет?

    ЖЮЛЬЕТТА. Тридцать три. И вы сами это отлично знаете, мсье Жак, ведь когда вы ушли на фронт, мне было пятнадцать. Зачем же вы спрашиваете?

    ГАСТОН. Во-первых, я этого не знаю, во-вторых, я вам уже говорил, что, возможно, я вовсе и не мсье Жак.

    ЖЮЛЬЕТТА. Да нет же, я вас сразу узнала, мсье Жак...

    ГАСТОН. А разве вы его хорошо знали?

    ЖЮЛЬЕТТА (внезапно разражаясь рыданиями). Ах, да разве можно так забывать!.. Значит, вы совсем-совсем ничего не помните, мсье Жак?

    ГАСТОН. Ровно ничего.

    ЖЮЛЬЕТТА (кричит сквозь слезы). Каково мне слышать такие слова, после всего, что было!.. Да это же чистая мука для женщины...

    ГАСТОН (поначалу опешил, потом все понял). О, простите, пожалуйста. Простите меня. Но, значит, мсье Жак...

    ЖЮЛЬЕТТА (всхлипывая). Да...

    ГАСТОН. О, тогда прошу меня простить... А сколько вам было лет?

    ЖЮЛЬЕТТА. Пятнадцать, это мой первый...

    ГАСТОН (вдруг улыбается, видимо, напряжение его ослабело). Вам пятнадцать, ему семнадцать... Но это же прелестная история! Первое, что я услышал более или менее приятное. А долго это длилось?

    ЖЮЛЬЕТТА. Пока он не уехал.

    ГАСТОН. А я-то так упорно пытался узнать, как выглядела моя первая подружка! Оказывается, она была очаровательна!

    ЖЮЛЬЕТТА. Может, и была очаровательна, да только не одна она была!..

    ГАСТОН (снова улыбается). Ах, не одна?

    ЖЮЛЬЕТТА. Конечно, не одна!

    ГАСТОН. Впрочем, и ото тоже не так уж неприятно!

    ЖЮЛЬЕТТА. Вам, конечно, может, и весело! Но все-таки, признайтесь, женщине...

    ГАСТОН. Конечно, конечно, женщине...

    ЖЮЛЬЕТТА. Женщине-то тяжело, когда попирают ее скорбную любовь!

    ГАСТОН (слегка опешив). Скорб... Да-да, конечно.

    ЖЮЛЬЕТТА. Пусть я была самой ничтожной служанкой, но это не помешало мне испить всю чашу жестоких мук поруганной любовницы...

    ГАСТОН. Жестоких?.. Да, конечно, конечно.

    ЖЮЛЬЕТТА. Вы никогда не читали «Изнасилования в день свадьбы»?

    ГАСТОН. Нет, не читал.

    ЖЮЛЬЕТТА. Непременно прочтите, сами увидите, ну прямо с нас списано. Бесчестный соблазнитель Бертранды тоже уезжает - только он в Америку едет, его туда дядя миллионер вызвал. И она, Бертранда, говорит ему, что она выпила до дна чашу жестоких мук поруганной любовницы.

    ГАСТОН (поняв). Значит, эта фраза из книги!

    ЖЮЛЬЕТТА. Из книги! Как про меня сказано!

    ГАСТОН. Конечно... (Внезапно поднимается. Спрашивает странным голосом.) А мсье Жак вас сильно любил?

    ЖЮЛЬЕТТА. Страстно любил. Да чего там, он говорил, что застрелится из-за меня!..

    ГАСТОН. А как вы стали его любовницей?

    ЖЮЛЬЕТТА. На второй день, как я к вам поступила. Я убирала его комнату, а он меня на кровать опрокинул. А я, как дура, хохочу и хохочу. Оно и понятно, в такие-то годы! Словно бы я тут ни при чем. А потом уж он мне поклялся, что будет любить меня всю жизнь.

    ГАСТОН (глядя на нее с улыбкой). Странный этот мсье Жак...

    ЖЮЛЬЕТТА. Чем странный?

    ГАСТОН. Да так, ничем. Во всяком случае, если я окажусь мсье Жаком, обещаю вам снова вернуться к этой теме и обсудить ее серьезно.

    ЖЮЛЬЕТТА. Да нет, не нужно мне ничего. Я теперь замужем...

    ГАСТОН. А все-таки, все-таки... (Пауза.) Но я увиливаю от уроков, и меня не допустят к экзаменам. Вернемся к этой страшной истории, хотя так хорошо было бы ее совсем не знать, а придется выслушать от начала до конца.

    ЖЮЛЬЕТТА. О драке с мсье Марселем?

    ГАСТОН. Да. Вы при этом присутствовали?

    ЖЮЛЬЕТТА (гордо выпрямившись). Еще бы не присутствовала!

    ГАСТОН. Были с самого начала ссоры?

    ЖЮЛЬЕТТА. Ясно, была.

    ГАСТОН. Стало быть, вы можете сказать, что за безумие их охватило, раз они сцепились, как дикари?

    ЖЮЛЬЕТТА (спокойно). При чем тут безумие? Они же из-за меня дрались.

    ГАСТОН (вскакивает). Из-за вас?

    ЖЮЛЬЕТТА. Чего это вы так удивляетесь? А как же, из-за меня.

    ГАСТОН (растерянно переспрашивает). Из-за вас?

    ЖЮЛЬЕТТА. Ясно, из-за меня. Понимаете, я была любовницей мсье Жака. Я вам об этом говорю, вы должны это знать, но никому ни слова. Я не особенно-то желаю с места уходить из-за какой-то истории, которая случилась двадцать лет назад! Да, я была любовницей мсье Жака, и, надо правду сказать, мсье Марсель чуточку за мной приударял.

    ГАСТОН. А дальше что?

    ЖЮЛЬЕТТА. А дальше он как-то полез ко мне целоваться за дверью... Я, конечно, не давалась, но вы сами знаете, если парню что-нибудь в голову взбредет... Тут мсье Жак вышел из своей комнаты и нас увидел. Он прыгнул на мсье Марселя, ну тот, конечно, ответил. Они сцепились и покатились по полу...

    ГАСТОН. Где это было?

    ЖЮЛЬЕТТА. На лестничной площадке второго этажа, вон там рядом.

    ГАСТОН (вскакивает, как бы охваченный безумием). Где, где, где? Пойдем, я хочу точно узнать, где это было. (Тянет Жюльетту за руку в холл.)

    ЖЮЛЬЕТТА. Больно, пустите!

    ГАСТОН. Где, где?

    ЖЮЛЬЕТТА (наконец вырываясь, трет запястье). Да здесь же! Они упали так, что наполовину оказались в холле, наполовину на площадке. Мсье Марсель находился снизу...

    ГАСТОН (кричит). Но это же далеко от края! Как же он мог свалиться с лестницы? Очевидно, они оба скатились вниз во время драки...

    ЖЮЛЬЕТТА. Вот уж нет, просто мсье Жаку удалось вскочить, и он подтащил мсье Марселя за ногу к ступенькам...

    ГАСТОН. А потом?

    ЖЮЛЬЕТТА. А потом толкнул его! Да как крикнет: «Будешь знать, сволочь, как целовать чужих девчонок!» Вот и все. (Пауза.) Мсье Жака так голыми руками не возьмешь!

    ГАСТОН (глухо). И он был его другом?

    ЖЮЛЬЕТТА. А то как же! С шести лет в школу вместе ходили.

    ГАСТОН. С шести лет...

    ЖЮЛЬЕТТА. Конечно, дело страшное, кто же говорит!.. Но что вы хотите? Любовь - она сильнее всего.

    ГАСТОН (глядит на нее и бормочет). Любовь, да-да, конечно, любовь... Благодарю вас, мадемуазель.

    ЖОРЖ (стучит в дверь, заглядывает в комнату и, не найдя там никого, идет в холл). Я позволил себе прийти сюда. Вы нас так и не позвали. А мама волнуется. Ну что, узнали то, что хотели знать?

    ГАСТОН. Да, спасибо. Узнал, что хотел знать.

    ЖЮЛЬЕТТА уходит.

    ЖОРЖ. Понятно, не так все это получилось красиво... Но я хочу верить, вопреки всем россказням, что, в конце концов, это был просто несчастный случай и - не забывай, тебе было всего семнадцать - и если угодно, ребячество, пусть злосчастное, но ребячество. (Пауза. Смущенно.) А что она вам рассказала?

    ГАСТОН. Разумеется, то, что видела.

    ЖОРЖ. А сообщила она вам, что причиной драки было соперничество клубов? Марсель по каким-то личным соображениям вышел из вашего клуба и стал играть в другой команде против вашей... И в спортивном азарте, не правда ли... (ГАСТОН молчит.) Словом, я хочу верить этой версии. Потому что Граншаны распускали различные сплетни, но я всегда наотрез отказывался их слушать. Даже не пытался узнать их версию, это глупая и некрасивая история.

    ГАСТОН (глядя на Жоржа). Вы его очень любили?

    ЖОРЖ. Что бы то ни было, он был моим младшим братом. Что бы то ни было, повторяю. Потому что было кое-что и другое. О, конечно, ты был ужасным созданием.

    ГАСТОН. Будьте добры, говорите: «он» был ужасным созданием. Пока я еще имею на это право.

    ЖОРЖ (растерянно и жалко улыбаясь своим воспоминаниям). Да... ужасным. Каких только забот ты нам не доставлял; И если вернешься к нам, тебе предстоит узнать кое-что посерьезнее, чем этот злосчастный поступок, хотя бы потому, что в данном случае есть еще возможность усомниться.

    ГАСТОН. Значит, мне предстоит узнать еще что-то?

    ЖОРЖ. Ты был ребенок, да, ребенок, барахтался один в этом неустроенном мире. Мама с ее твердыми принципами пыталась на тебя воздействовать, но, очевидно, бралась за дело неловко, только натыкалась на твое сопротивление, и в результате ты еще больше замыкался. А у меня не было достаточного авторитета... Ты совершил огромную глупость, и, помимо всего, она стоила нам больших денег... Мы, старшие, как тебе известно, были на фронте. Поэтому-то юноши, твои ровесники, считали, что им, мол, все дозволено. Ты захотел заняться делами. Только верил ли ты сам в успех? Или это было просто предлогом, чтобы легче осуществить какие-то свои планы? Лишь ты один сможешь нам сказать это, когда к тебе полностью вернется память. Словом, ты околдовал - да-да, именно околдовал - одну пожилую даму, давнишнюю нашу приятельницу... Тебе удалось уговорить ее внести в дело весьма значительную сумму - что-то около полумиллиона франков. А сам ты стал как бы посредником. И выдал фальшивый вексель на бланке Компании, разумеется, существующей только в твоем воображении... Подписывал поддельные векселя. В один прекрасный день все открылось. Но было уже слишком поздно. У тебя осталось всего несколько тысяч франков. Ты растранжирил все остальное бог весть в каких притонах, злачных заведениях, женщины, приятели... Понятно, мы покрыли всю эту сумму.

    ГАСТОН. Меня воистину восхищает та радость, с какой вы готовитесь вновь принять в лоно семьи вашего брата.

    ЖОРЖ (опустив голову). Ты бы еще больше восхитился, Жак...

    ГАСТОН. Как?! Значит, за ним числится еще что-то?

    ЖОРЖ. Поговорим об этом в следующий раз.

    ГАСТОН. Почему в следующий?

    ЖОРЖ. Так будет лучше. Пойду позову маму. Она, должно быть, беспокоится, что ее не зовут.

    ГАСТОН (жестом останавливая его). Можете сказать мне все. Я почти уверен, что я не ваш брат.

    ЖОРЖ (молча глядит на него; потом глухим голосом). Однако вы очень на него похожи. То же лицо, но словно какой-то шквал прошел по нему...

    ГАСТОН (улыбаясь). Ведь восемнадцать лет! И ваше лицо, разумеется, тоже изменилось, хотя я не имел чести видеть, вернее, помнить его без морщин.

    ЖОРЖ. Не только в морщинах дело. Это больше, чем морщины, это неизгладимые пометы времени. Но пометы эти не избороздили ваше лицо, черты не только не стали жестче, напротив, смягчились, разгладились. Будто по вашему лицу прошел шквал нежности и доброты.

    ГАСТОН. Да. Только теперь я понял, сколь многое способствовало тому, чтобы лицо вашего уважаемого брата не слишком дышало нежностью.

    ЖОРЖ. Вы ошибаетесь. Правда, он был жестокий, непостоянный, легкомысленный, порой действовал бессознательно... Но... но я любил его, вопреки всем недостаткам. Он был красивее меня. Возможно, не умнее - я имею в виду тот ум, что требуется в школе или на экзаменах, - но эмоциональнее и уж наверняка более блестящий... (Глухим голосом.) Более обольстительный... А знаете, он тоже меня любил, по-своему, конечно. Питал ко мне, во всяком случае подростком, нежность и признательность, а это меня, понятно, трогало. Потому-то мне так тяжело было узнать... (Склоняет голову, будто на нем лежит вина.) Я его возненавидел, да, возненавидел... А потом, и очень скоро... уже не мог на него сердиться...

    ГАСТОН. Но за что?

    ЖОРЖ (поднимает голову, глядит в глаза Гастону). Это ты, Жак? (ГАСТОН пожимает плечами.) Сколько я ни твердил себе, что он мальчишка, что в глубине души он слабый, как все неистовые... Сколько я ни твердил, что летним вечером так нелегко устоять перед такими прекрасными свежими устами, особенно если уезжаешь на фронт... Твердил, что я был далеко, что она тоже была почти ребенок...

    ГАСТОН. Я не совсем вас понимаю. Он отбил у вас любовницу? (Пауза.) Жену? Вашу жену? (ЖОРЖ утвердительно кивает. Глухо.) Подлец!

    ЖОРЖ (губы его чуть трогает грустная улыбка). Возможно, это были вы!

    ГАСТОН (помолчав, дрогнувшим голосом). Вас зовут Жорж?

    ЖОРЖ. Да.

    ГАСТОН (глядит на него, потом берет его руку с неловкой нежностью). Жорж...

    Г-ЖА РЕНО (появляется в холле). Ты здесь, Жак?

    ЖОРЖ (ему стыдно своего волнения, выступивших на глазах слез). Простите, я пойду. (Быстро уходит в противоположную дверь.)

    Г-ЖА РЕНО (входит в комнату). Жак...

    ГАСТОН. Да?..

    Г-ЖА РЕНО. Угадай, кто явился?.. Ах, какая наглость!

    ГАСТОН (устало). Ко мне еще не вернулась память... так что угадывать...

    Г-ЖА РЕНО. Тетя Луиза, дорогой! Да-да, тетя Луиза!

    ГАСТОН. Тетя Луиза? А в чем же тут наглость?..

    Г-ЖА РЕНО. Уж поверь мне... После того, что произошло! Если она попытается прорваться к тебе, будь добр - откажись ее видеть. Как же она тогда себя вела!.. Впрочем, ты всегда терпеть ее не мог. Но особенно ты ненавидел, дорогой мой, среди всей нашей родни кузена Жюля, питал к нему настоящую ненависть, что, впрочем, вполне оправданно.

    ГАСТОН (по-прежнему стоит не шевелясь). Оказывается, я питаю настоящую ненависть, которая мне даже неведома...

    Г-ЖА РЕНО. К кузену Жюлю? Но знаешь, что с тобой устроил этот негодяй? Выдал тебя на выпускном экзамене, донес, что при тебе таблица логарифмов... Нет-нет, необходимо рассказать тебе все эти истории, а то, чего доброго, ты способен улыбаться таким людям, ведь ты ничего не помнишь!.. И Жерар Дюбюк, он тоже наверняка к нам явится и будет рассыпаться перед тобой в любезностях... А ведь чтобы поступить на службу в Компанию, он оклеветал тебя перед дирекцией только потому, что у тебя было больше шансов туда попасть благодаря дядиной протекции. Лишь позже мы узнали, что это он все испортил. О, хочу надеяться, что ты просто захлопнешь перед ним дверь, как, впрочем, и еще перед кое-кем... Я потом скажу, перед кем именно... перед всеми, кто тебя гнусно предал.

    ГАСТОН. Прошлое человека, оказывается, полно приятных сюрпризов!..

    Г-ЖА РЕНО. Зато придется поцеловать дорогую мадам Букон, хотя после того, как ее разбил паралич, это не совсем аппетитная процедура. Она присутствовала при твоем появлении на свет.

    ГАСТОН. Это еще не достаточно уважительная причина.

    Г-ЖА РЕНО. И, кроме того, она выходила тебя, когда ты болел воспалением легких, и я тоже в это время лежала больная. Она спасла тебе жизнь, дружок!

    ГАСТОН. Правда, ведь существует еще и благодарность. О ней-то я и забыл. (Пауза.) Обязательства, ненависть, оскорбления... Думал ли я, что именно это и есть воспоминания? (Замолкает, потом задумчиво.) Верно, я забыл еще угрызения совести. Теперь мое прошлое полностью укомплектовано. (Криво улыбается, подходит к г-же Рено.) Но видите, до чего я требовательный. Я предпочел бы какой-нибудь иной образчик с парочкой радостей. И еще, если возможно, один-другой восторженный порыв, что ли... Можете вы мне предложить что-нибудь в этом роде?

    Г-ЖА РЕНО. Я тебя не понимаю, милый.

    ГАСТОН. А ведь это так просто. Мне хотелось бы, чтобы вы назвали хотя бы одну мою былую радость. Ненависть, укоры совести ничего мне, в сущности, не открыли. Дайте мне радости, радости вашего сына, и я посмотрю, как они отзовутся во мне!

    Г-ЖА РЕНО. О, это нетрудно. Радостей у тебя было достаточно... Тебя так забаловали!

    ГАСТОН. Мне хотелось бы одну...

    Г-ЖА РЕНО. Пожалуйста. Ужасно трудно вспоминать так все разом, не знаешь, что и выбрать...

    ГАСТОН. Назовите первое, что придет на ум.

    Г-ЖА РЕНО. Так вот, когда тебе было двенадцать...

    ГАСТОН (прерывает ее). Нет, радость взрослого мужчины! Те слишком далеки.

    Г-ЖА РЕНО (смущенно). Твои взрослые радости... Ты со мной не особенно ими делился. Оно и понятно, взрослый мальчик!.. Ты постоянно уходил из дому. Как все юноши... В те времена вам удержу не было... Ты бывал в барах, на бегах... Ты делил радости с приятелями, а не со мной.

    ГАСТОН. Значит, вы никогда не видели меня радующимся в вашем присутствии?

    Г-ЖА РЕНО. Ну как же, конечно, видела! Возьми, например, тот день, когда раздавали награды, как сейчас помню...

    ГАСТОН (перебивая ее). Нет-нет, не награды! А после. Промежуток времени от той минуты, когда я распрощался со школьными учебниками, и до той, как мне дали в руки винтовку... Те несколько месяцев, которые неведомо для меня были всей моей взрослой жизнью.

    Г-ЖА РЕНО. Подожди-ка, сейчас вспомню. Знаешь, ты столько выезжал... Так играл во взрослого...

    ГАСТОН. Но ведь как бы восемнадцатилетний мальчик ни играл во взрослого мужчину, на самом-то деле он еще ребенок! Неужели же ни разу не прорвало в ванной трубу, так что никто не мог остановить воду, неужели кухарка ни разу не исковеркала какое-нибудь слово, неужели нам ни разу не попался в трамвае кондуктор с уморительной физиономией?.. И я не смеялся в вашем присутствии... Не радовался какому-нибудь подарку, лучу солнца... Я не требую от вас особых, необузданных радостей... просто маленькую простую радость. Уж не был ли я мрачным неврастеником?

    Г-ЖА РЕНО (вдруг смутившись). Я вот что тебе скажу, Жак, миленький... Мне хотелось объяснить это позднее, не спеша... В то время мы были с тобой не в особенно хороших отношениях... О, простое ребячество! Не сомневаюсь, что задним числом тебе все это покажется куда серьезнее, чем было на самом деле. Короче, именно в этот промежуток времени - между коллежем и фронтом - мы с тобой вообще не разговаривали.

    ГАСТОН. А-а!

    Г-ЖА РЕНО. Да. Из-за пустяков, поверь!

    ГАСТОН. И... наша ссора длилась долго?..

    Г-ЖА РЕНО. Почти год.

    ГАСТОН. А, черт! Ну и выдержка же у нас с вами была! А кто начал первым?

    Г-ЖА РЕНО (после еле заметного колебания). Пожалуй, что я... Но ты был всему причиной. Ты упрямился глупейшим образом.

    ГАСТОН. В чем же выражалось упрямство юноши, если вы вынуждены были не разговаривать целый год с родным сыном?

    Г-ЖА РЕНО. Ты не желал ничего сделать, чтобы покончить с этим положением. Ничего!

    ГАСТОН. Но когда я уезжал на фронт, мы все-таки помирились? Ведь не отпустили же вы меня из дома не поцеловав?

    Г-ЖА РЕНО (помолчав, решительно). Отпустила. (Замолкает, потом быстро.) И это твоя вина, в тот день я тоже тебя ждала у себя в комнате. А ты ждал в своей. Ты хотел, чтобы я сделала первый шаг, я, мать!.. А ведь ты меня сильно оскорбил. Все попытки посторонних примирить нас ни к чему не привели. Ничто тебя не могло убедить. Ничто. И ты уехал на фронт...

    ГАСТОН. Сколько мне было лет?

    Г-ЖА РЕНО. Восемнадцать.

    ГАСТОН. Возможно, я не отдавал себе отчета, куда иду. Для восемнадцатилетнего война просто любопытное приключение. Но ведь это был уже не четырнадцатый год, когда матери украшали штыки сыновних винтовок цветами... Вы-то должны были знать, куда я иду.

    Г-ЖА РЕНО. О, я думала, что война окончится раньше, чем ты успеешь пройти обучение в казармах, надеялась увидеться с тобой во время первой побывки перед отправкой в действующую армию. И к тому же ты всегда был так резок, так жесток со мной.

    ГАСТОН. Но ведь могли же вы прийти ко мне в комнату, могли сказать: «Перестань дурить и поцелуй меня!»

    Г-ЖА РЕНО. Я боялась твоих глаз... Твоей гордой ухмылки, которой ты непременно бы встретил меня. Ты способен был меня прогнать...

    ГАСТОН. Ну и что ж, вы вернулись бы, рыдали бы под моей дверью, умоляли бы меня, встали бы на колени, лишь бы этого не случилось, и я поцеловал бы вас перед отъездом. Ах, как нехорошо, что вы не встали тогда на колени!

    Г-ЖА РЕНО. Но я же мать, Жак!..

    ГАСТОН. Мне было восемнадцать, и меня посылали на смерть. Пожалуй, стыдно так говорить, но вы обязаны были броситься на колени, молить моего прощения, как бы я ни был груб, как бы ни замыкался в своей идиотской юношеской гордыне.

    Г-ЖА РЕНО. За что прощения? Я-то ведь ничего не сделала!

    ГАСТОН. А что такого сделал я, раз между нами пролегла непроходимая пропасть?

    Г-ЖА РЕНО (внезапно ее голос приобретает те, прежние интонации). О, ты вбил себе в голову, что женишься, и это в восемнадцать-то лет! На какой-то швее, которую подцепил бог знает где! И она, конечно, не желала без брака сойтись с тобой. Брак - это не просто любовные шашни! Да неужели мы должны были позволить тебе испортить всю твою жизнь, ввести эту девку к нам в дом? И не уверяй меня, пожалуйста, что ты ее любил... Разве в семнадцать лет любят, то есть, я хочу сказать: любят ли глубоко, по-настоящему, такой любовью, какая необходима для брака, для создания прочного семейного очага! Какую-то швею, с которой ты и познакомился-то на танцульке всего три недели назад.

    ГАСТОН (помолчав). Конечно, это было глупо с моей стороны... Но ведь наш год должны были вскоре призвать, и вы это знали. А что, если эта глупость была единственной, которую мне дано было сделать, а что, если вы хотели лишить этой любви того, кому осталось жить всего несколько месяцев, а что, если бы любовь не успела исчерпать себя за этот срок?

    Г-ЖА РЕНО. Но никто и не думал, что ты обязательно умрешь!.. И потом, я еще не все тебе сказала. Знаешь, что ты мне крикнул в лицо, у тебя даже рот перекосился, ты поднял руку на меня, на родную мать! Ты крикнул: «Ненавижу тебя, ненавижу!» Вот что ты крикнул. (Пауза.) Теперь ты понимаешь, почему я не выходила из своей комнаты, все надеялась, что ты придешь, прислушивалась вплоть до той минуты, когда за тобой захлопнулась входная дверь?

    ГАСТОН (молчит, потом тихо). Я умер в восемнадцать лет, так и не получив своей, пусть небольшой, радости под тем предлогом, что это, мол, глупость, а вы так и но заговорили со мной. Я всю ночь пролежал раненный в плечо, и я был вдвойне одинок рядом с теми, кто звал в бреду свою мать. (Пауза, потом вдруг как бы самому себе.) Это правда, я вас ненавижу.

    Г-ЖА РЕНО (испуганно кричит). Жак, что с тобой?

    ГАСТОН (опомнившись, замечает ее). Как - что? Простите... Простате меня, пожалуйста. (Отходит; резко, четко.) Я не Жак Рено, я не узнаю здесь ничего, что принадлежит ему по праву. Да, слушая вас, я на мгновение спутал себя с ним. Простите. Но, видите ли, для человека без памяти прошлое, все, прошлое сразу - слишком тяжкий груз, чтобы взвалить его на себя одним рывком. Если вы хотите сделать мне удовольствие, - да нет, не только удовольствие, а благодеяние, - отпустите меня обратно в приют. Я сажал там салат, натирал полы... Дни проходили... Но даже за эти восемнадцать лет, - я имею в виду вторую половину своей жизни, - даже за этот срок дни, наслаиваясь друг на друга, не сумели превратиться в прожорливое чудище, которое вы именуете прошлым.

    Г-ЖА РЕНО. Но, Жак...

    ГАСТОН. И главное, не называйте меня Жаком... Этот Жак такого натворил. Гастон - другое дело. Если он даже ничто, я знаю, каков он. Но ваш Жак, одно имя которого уже погребено под трупами сотен птиц, этот Жак, который обманывал, убивал, который пошел на войну совсем один, которого никто не проводил на вокзал, Жак, который даже не любил, такой Жак наводит на меня ужас.

    Г-ЖА РЕНО. Но ведь, мой мальчик...

    ГАСТОН. Убирайтесь! Я не ваш мальчик.

    Г-ЖА РЕНО. Ты заговорил совсем как прежде!

    ГАСТОН. У меня нет «прежде», я говорю так сегодня. Убирайтесь!

    Г-ЖА РЕНО (гордо выпрямляясь, как в прежнее время). Хорошо, Жак! Но когда будет доказано, что я твоя мать, тебе придется просить у меня прощения. (Уходит, не заметив Валентины, которая слышала их последние слова из-за кулис.)

    ВАЛЕНТИНА (дождавшись ухода свекрови, выступает вперед). Вот вы сказали, что вы никого не любили. Откуда вы это знаете, вы, который вообще ничего не знает?

    ГАСТОН (меряет ее взглядом). И вы тоже убирайтесь!

    ВАЛЕНТИНА. На каком основании вы разговариваете со мной таким тоном? Что с вами?

    ГАСТОН (кричит). Убирайтесь! Я не Жак Рено.

    ВАЛЕНТИНА. Вы кричите так, словно вам страшно.

    ГАСТОН. Отчасти и поэтому,

    ВАЛЕНТИНА. Страх - это еще полбеды. Тень юного Жака - страшная тень, ее опасно даже примерить, но откуда ненависть и ко мне тоже?

    ГАСТОН. Мне противно, что вы пришли сюда любезничать со мной, ведь вы все время, как только я появился в доме, не перестаете со мной любезничать. Вы были его любовницей.

    ВАЛЕНТИНА. Кто посмел вам это сказать?

    ГАСТОН. Ваш муж.

    Пауза.

    ВАЛЕНТИНА. Предположим, вы мой любовник, я нашла вас и снова хочу быть с вами... Неужели же вы действительно такой чудак, что вам это кажется гадким?

    ГАСТОН. Вы разговариваете со мной, как с дунайским крестьянином2. Впрочем, странный это был Дунай, черные воды, безымянные берега... Я человек не первой молодости, но я только что вылупился на свет божий. Может быть, в конце концов, и не так уж плохо отнять жену у родного брата, у брата, который вас любил, делал вам добро?

    ВАЛЕНТИНА (вполголоса). Когда мы познакомились на каникулах в Динаре, я играла в теннис, плавала гораздо чаще с вами, чем с вашим братом... В горы лазила чаще тоже с вами... И с вами, с вами одним я тогда целовалась. Потом пришла к вам домой на вечеринку, и ваш брат полюбил меня, но ведь я-то пришла, чтобы повидать вас.

    ГАСТОН. И все-таки вышли замуж за него?

    ВАЛЕНТИНА. Вы были тогда совсем мальчишкой. А я сирота, младшая в семье, бесприданница, жила у тетки-благодетельницы и уже дорого поплатилась за отказы ее кандидатам. Так неужели я должна была продать себя другому, а не ему, благодаря которому я могла стать ближе к вам?

    ГАСТОН. На такие вопросы дает ответ специальный раздел в дамских журналах.

    ВАЛЕНТИНА. Как только мы вернулись из свадебного путешествия, я стала вашей любовницей.

    ГАСТОН. Мы все же немного подождали.

    ВАЛЕНТИНА. Немного? Целых два месяца, два страшных месяца. Потом в нашем распоряжении было три полных года, потому что сразу же началась война и Жоржа призвали четвертого августа... А потом, семнадцать лет, Жак!.. (Кладет ладонь ему на руку.)

    ГАСТОН (отшатывается). Я не Жак Рено.

    ВАЛЕНТИНА. И все же... Дайте мне наглядеться хотя бы на призрак единственного человека, которого я любила. (Улыбается.) Ага, скривил губы! (Глядит ему в лицо, он смущен.) Значит, ничто во мне, ни взгляд, ни голос, ни... неужели ничто не находит даже слабого отзвука в вашем запасе прошлого?

    ГАСТОН. Ничто.

    ВАЛЕНТИНА. Не будьте же так жестоки, даже если ваш Дунай - Стикс! Поймите вы, как важно для любящей женщины после бесконечно долгой разлуки найти если не своего бывшего любовника, то хоть его призрак, подобный ему даже в пустяках, вплоть до манеры кривить губы.

    ГАСТОН. Возможно, я призрак, с точностью воспроизводящий Жака Рено, но я не Жак Рено.

    ВАЛЕНТИНА. Приглядитесь ко мне.

    ГАСТОН. Я и приглядываюсь. Вы очаровательны, но увы! - я не Жак Рено.

    ВАЛЕНТИНА. Итак, вы уверены, что я для вас ничто?

    ГАСТОН. Ничто.

    ВАЛЕНТИНА. Значит, к вам никогда не вернется память.

    ГАСТОН. Я этого и сам, пожалуй, хочу. (Пауза; вдруг тревожно.) А почему ко мне никогда не вернется память?

    ВАЛЕНТИНА. Потому что вы не помните даже тех, кого видели всего два года назад.

    ГАСТОН. Два года?

    ВАЛЕНТИНА. А белошвейка, белошвейка, заменявшая вашу приютскую...

    ГАСТОН. Белошвейка? (Пауза. Потом вдруг.) А кто вам рассказал?

    ВАЛЕНТИНА. Никто не рассказывал. Я заменила вашу белошвейку - надо сказать, что действовала я с одобрения свекрови, - для того, чтобы без помех общаться с вами. Посмотрите же на меня хорошенько, вы, человек без памяти...

    ГАСТОН (взволнованный, невольно привлекает ее к себе). Так это вы белошвейка, которая работала у нас всего один день!

    ВАЛЕНТИНА. Да, я.

    ГАСТОН. Но ведь в тот день вы мне ничего не сказали?

    ВАЛЕНТИНА. Я и не хотела ничего говорить вам заранее... Я надеялась, - видите, как я верю в силу любви - вашей любви, - что, овладев мною, вы обретете память...

    ГАСТОН. Ну а потом?

    ВАЛЕНТИНА. А потом, когда я собралась вам сказать, вспомните-ка, нас застигли...

    ГАСТОН (улыбаясь при этом воспоминании). А-а, эконом!

    ВАЛЕНТИНА (тоже улыбаясь). Да, эконом.

    ГАСТОН. Но вы не кричали на всех углах, что узнали меня?

    ВАЛЕНТИНА. Представьте, кричала, но то же самое кричали еще пятьдесят семейств.

    ГАСТОН (с нервным смешком). И верно, а я-то, болван, забыл, что все меня узнают... Но это отнюдь не доказывает, что я Жак Рено.

    ВАЛЕНТИНА. Однако ж вы вспомнили вашу белошвейку и огромную кучу простыней?

    ГАСТОН. А как же, конечно, вспомнил. Если не считать болезни, память у меня прекрасная.

    ВАЛЕНТИНА. Так обнимите же вашу белошвейку.

    ГАСТОН (отталкивая ее). Подождем, пока не выяснится, кто я - Жак Рено или нет.

    ВАЛЕНТИНА. А если окажется, что вы Жак Рено?

    ГАСТОН. Если я окажусь Жаком Рено, ни за какие блага в миро я вас не обниму. Не желаю быть любовником жены брата.

    ВАЛЕНТИНА. Но ведь вы уже были!..

    ГАСТОН. Было это давно, и я столько натерпелся с той поры, что полностью искупил грехи своей юности.

    ВАЛЕНТИНА (с торжествующим смешком). Как, вы забыли уже свою белошвейку?.. Если вы Жак Рено, то вы два года назад снова стали любовником жены брата. Вы, именно вы, а не какой-то безвестный молодой человек.

    ГАСТОН. Я не Жак Рено!

    ВАЛЕНТИНА. Послушай, Жак, хочешь не хочешь, а тебе придется расстаться с блаженной безмятежностью, подаренной тебе потерей памяти. Послушай, Жак, тебе придется принять себя. Вся наша жизнь с ее чудесной моралью и обожаемой нашей свободой, в конце концов, и заключается в том, чтобы принимать самих себя такими, какие мы есть... Эти восемнадцать лет, проведенные в приюте, то есть все то время, когда ты хранил себя в чистоте, это просто затянувшееся отрочество, второе отрочество, которому сегодня приходит конец. Ты вновь станешь взрослым мужчиной со всеми его обязанностями, слабостями, а также и радостями. Так прими же себя и прими меня, Жак.

    ГАСТОН. Если меня к этому вынудит неопровержимое свидетельство, придется принять себя, но вас я никогда не приму!

    ВАЛЕНТИНА. И все-таки, помимо твоей воли, это произошло уже два года назад!

    ГАСТОН. Я никогда не отниму жены у своего брата.

    ВАЛЕНТИНА. Хватит этих высокопарных слов! Став наконец мужчиной, ты сам убедишься, что ни одну из вставших перед тобой новых проблем нельзя решить с помощью ходячих истин... Ты уже взял меня у него. Но первый-то он отнял меня у тебя, просто потому, что раньше стал мужчиной.

    ГАСТОН. Да не в одной вас дело... Я не так уж дорожу тем, что обирал пожилых дам, насиловал горничных...

    ВАЛЕНТИНА. Каких горничных?

    ГАСТОН. Еще одна деталь... Я не так уж дорожу тем, что поднял руку на родную мать, как, впрочем, и всеми прошлыми выходками моего отвратительного юного двойника.

    ВАЛЕНТИНА. Как ты кричишь!.. Но, по-моему, ты почти сделал ЭТО ТОЛЬКО ЧТО...

    ГАСТОН. Да, я сказал этой бессердечной старой даме, что я ее ненавижу, но эта старая дама не моя мать.

    ВАЛЕНТИНА. Нет, мать, Жак! И именно поэтому ты имел с ней такое бурное объяснение. Ты и сам видишь, достаточно тебе пробыть хотя бы час бок о бок с персонажами своего прошлого, и ты уже бессознательно ведешь себя с ними, как раньше. Послушай, Жак, я сейчас пойду к себе во избежание твоего гнева. А через десять минут ты меня позовешь, ведь приступы твоей ярости страшны, но они продолжаются не больше десяти минут.

    ГАСТОН. Откуда вам это известно? В конце концов, вы меня раздражаете. Все время стараетесь намекнуть, будто знаете меня лучше, чем я сам.

    ВАЛЕНТИНА. Ну конечно же!.. Послушай, послушай-ка меня, Жак. Существует одно бесспорное доказательство, о котором я никому не смела ни разу сказать!..

    ГАСТОН (отступает). Не верю!

    ВАЛЕНТИНА (улыбается). Постой, я ведь еще ничего не сказала!

    ГАСТОН (кричит). Не хочу вам верить, никому не хочу верить! Не желаю, чтобы со мной вообще говорили о моем прошлом.

    ГЕРЦОГИНЯ врывается вихрем в комнату, за ней - мэтр ЮСПАР. ВАЛЕНТИНА прячется в ванной комнате.

    ГЕРЦОГИНЯ. Гастон, Гастон, это же ужасно! Только что явились какие-то люди. Орут, злятся, кричат, еще одно ваше семейство! Пришлось их принять. Они меня так оскорбляли! Только сейчас я поняла, что поступила как безумная, неосмотрительно нарушив распорядок, о котором мы сами же объявили через газеты... Эти люди считают, что их надули. Они, конечно, учинят скандал, будут обвинять нас во всех смертных грехах!..

    ЮСПАР. Я более чем уверен, мадам, что никто не посмеет вас ни в чем заподозрить.

    ГЕРЦОГИНЯ. Видно, вы не отдаете себе отчета, до какой степени их ослепили эти двести пятьдесят тысяч франков! Они твердят о фаворитизме, о нарушениях, чего доброго, они заявят, что наш малыш Альбер получил хороший куш от семьи, которую считает семьей Гастона!..

    Входит МЕТРДОТЕЛЬ.

    МЕТРДОТЕЛЬ. Ваша светлость, прошу меня извинить. Но там еще какие-то люди требуют мэтра Юспара или герцогиню.

    ГЕРЦОГИНЯ. Как их фамилия?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Они дали мне карточку, но я не осмелился сразу вручить ее вашей светлости, учитывая, что это реклама фирмы. (С достоинством читает вслух.) «Масло, яйца, сыры. Фирма Бугран».

    ГЕРЦОГИНЯ (листая свою записную книжку). Бугран, Бугран... Вы сказали Бугран? Да это молочница!

    ЛАКЕЙ стучится в дверь и входит.

    ЛАКЕЙ. Прошу прощения, но какой-то господин, вернее, просто человек, спрашивает герцогиню. Должен сказать, что я не решился впустить его в дом из-за его вида.

    ГЕРЦОГИНЯ (листая записную книжку). Фамилия? Легропатр или Мэденсэль?

    ЛАКЕЙ. Легропатр, ваша светлость.

    ГЕРЦОГИНЯ. Легропатр - это фонарщик! Впустите его, и будьте с ним повежливее. Все они приехали одним поездом. Уверена, что сейчас явятся Мэденсэли. Я звонила в Пон-о-Брон. Попытаюсь их утихомирить! (Быстро выходит, за ней - мэтр Юспар и лакей.)

    ГАСТОН (растерянно бормочет). У всех у вас доказательства, фотографии, подтверждающие сходство, воспоминания, бесспорные, как преступление... Я выслушиваю вас всех и чувствую, как за моей спиной возникает некий гибрид, содержащий в себе понемножку от каждого из ваших сыновей и ничего, ровно ничего от меня, потому что ваши сыновья ничем на меня не похожи. (Повторяет.) На меня... На меня... Вопреки всем вашим россказням, я существую... Вы только что говорили о том, что моя жизнь - эта блаженная безмятежность, даруемая потерей памяти... Вы просто шутите. Попробуйте-ка сами собрать воедино все добродетели, все пороки и взвалить их себе на спину...

    ВАЛЕНТИНА вошла, едва только герцогиня скрылась.

    ВАЛЕНТИНА. Твоя судьба будет куда легче, если ты выслушаешь меня. Только одну минуту, Жак. Я предлагаю тебе наследство, правда, несколько обременительное, зато ты с его помощью освободишься от всех прочих, и оно тебе покажется бесконечно легким. Ну что, будешь слушать?

    ГАСТОН. Слушаю.

    ВАЛЕНТИНА. Я тебя никогда не видела обнаженным, ведь верно? Так вот, я уверена, что у тебя на два сантиметра ниже лопатки есть небольшой шрам, который не обнаружили обследовавшие тебя врачи. Это след от укола шляпной булавки-вспомни дамскую моду пятнадцатого года! - это я сама, своими руками поцарапала тебя булавкой, когда решила, что ты мне изменяешь. (Уходит.)

    ГАСТОН с минуту стоит в растерянности, потом начинает медленно снимать пиджак. Занавес

    Картина четвертая

    Сцена представляет собой узкий коридорчик; ШОФЕР и ЛАКЕЙ, подставив стул к окошечку в двери, заглядывают в комнату Гастона.

    ЛАКЕЙ. Господи! Штаны скидывает...

    ШОФЕР (отталкивая его). Врешь? Видно, малый окончательно рехнулся! Что он делает-то? Блох, что ли, ловит? Постой-постой... На стул влез, глядится в каминное зеркало...

    ЛАКЕЙ. Шутишь? Неужто на стул влез?

    ШОФЕР. Я же говорю.

    ЛАКЕЙ (отталкивает его). Дай посмотреть. Ах ты, черт! Спину разглядывает. Я же говорю, спятил. Так-так. Слезает. Видать, увидел то, что искал... Рубашку надевает. Сел... Ах ты, черт! Ну и ну!

    ШОФЕР. А теперь что он делает?

    ЛАКЕЙ (оборачивается, он потрясен). Ревет...

    Занавес

    Картина пятая

    Комната Жака. Ставни закрыты, золотистый полумрак прорезают полосы света. Утро. ГАСТОН лежит на кровати, он спит. МЕТРДОТЕЛЬ и ЛАКЕЙ вносят в комнату чучела зверушек и наставляют их вокруг постели. ГЕРЦОГИНЯ и г-жа Рено руководят операцией из коридора. Сцена идет на шепоте, все передвигаются на цыпочках.

    МЕТРДОТЕЛЬ. Их тоже ставить вокруг постели, ваша светлость?

    ГЕРЦОГИНЯ. Да-да, вокруг постели... Чтобы, открыв глаза, он мог увидеть их всех разом.

    Г-ЖА РЕНО. Ах, если бы вид этих зверьков вернул ему память!

    ГЕРЦОГИНЯ. Это может его потрясти.

    Г-ЖА РЕНО. Он так обожал их ловить! Карабкался по деревьям, забирался на головокружительную высоту и мазал клеем ветки.

    ГЕРЦОГИНЯ (метрдотелю). Поставьте одного на подушку, ближе, ближе к лицу. На подушку, слышите, на подушку!

    МЕТРДОТЕЛЬ. А ваша светлость не боится, что мсье испугается, откроет глаза, а под самым носом у него зверь сидит...

    ГЕРЦОГИНЯ. Страх в данном случае целителен, друг мой... Именно целителен. (Г-же Рено.) О, не скрою, я вся горю от нетерпения, мадам! Хорошо, что мне удалось успокоить этих людей вчера вечером, я им сказала, что Юспар и наш малыш Альбер прибудут сегодня рано утром... Но как знать, удастся ли нам избавиться от них благополучно?..

    ЛАКЕЙ (входя). Ваша светлость, семейства претендентов прибыли.

    ГЕРЦОГИНЯ. Вот видите! Я же им велела в девять часов, а они явились без пяти девять. Этих людей ничем не проймешь.

    Г-ЖА РЕНО. Куда вы их провели, Виктор?

    ЛАКЕЙ. В большую гостиную, мадам.

    ГЕРЦОГИНЯ. Их столько, сколько вчера? Чисто мужицкая затея являться всем миром, чтобы защищать свои права!

    ЛАКЕЙ. Их стало больше, ваша светлость.

    ГЕРЦОГИНЯ. Больше? То есть?

    ЛАКЕЙ. Еще трое прибавилось, но они вместе, ваша светлость. Приличный с виду господин, мальчик и гувернантка.

    ГЕРЦОГИНЯ. Гувернантка? Какая гувернантка?

    ЛАКЕЙ. Англичанка, ваша светлость.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ах, это же Мэденсэли!.. Очаровательные, по-моему, люди. Английская линия, которая тоже требует Гастона... Как трогательно явиться из такой дали, чтобы найти своего близкого! Как по-вашему? Попросите, милый, этих людей подождать немного.

    Г-ЖА РЕНО. Но эти люди, надеюсь, не отберут у нас Жака, выслушают его хотя бы?

    ГЕРЦОГИНЯ. Не тревожьтесь. Эксперимент начался с вас, придется им, хотят они того или нет, подождать, пока мы не проведем его по всем правилам. Наш малыш Альбер обещал мне не уступать в этом вопросе. Но, с другой стороны, приходится вести себя дипломатично, чтобы избежать скандала, Г-жа Рено. По-моему, вы слегка преувеличиваете опасности этого скандала, мадам.

    ГЕРЦОГИНЯ. Ошибаетесь, мадам! Я-то знаю, что левая пресса травит нашего малыша Альбера: у меня там есть свои соглядатаи. Они набросятся на клевету, как псы на падаль. Вы знаете, при всем своем желании, чтобы Гастон оказался членом вашей чудесной семьи, я все-таки не могу допустить скандала. Вы мать, а я прежде всего тетка. (Пожимает г-же Рено руку.) Но поверьте, и у меня тоже разрывается сердце от всего этого мучительного и прискорбного эксперимента.

    Мимо проходит лакей, неся чучела белок.

    (Провожает, его взглядом.) Какая прелесть эти беличьи шкурки! Как это вы не надумали сделать из них себе манто?

    Г-ЖА РЕНО (растерянно). Не знаю...

    ЛАКЕЙ. Слишком они маленькие.

    МЕТРДОТЕЛЬ (подглядывает в двери спальни). Тише, мсье Гастон просыпается.

    ГЕРЦОГИНЯ. Главное, не надо, чтобы он нас видел. (Метрдотелю.) Откройте ставни.

    Обе скрываются. Комнату заливает яркий свет.

    ГАСТОН (открывает глаза и видит что-то странное прямо у себя перед носом. Отшатывается, садится в постели). Что это такое? (Тут только замечает, что окружен чучелами ласок, хорьков, белок. Кричит, широко открыв от страха глаза.) Но что означают все эти зверьки? Чего им нужно от меня?

    МЕТРДОТЕЛЬ (выступает вперед). Это чучела, мсье. Это зверьки, которых мсье любил убивать. Мсье не узнает их?

    ГАСТОН (хрипло кричит). Я никогда не убивал зверей! (Встает. ЛАКЕЙ подает ему халат, и оба направляются в ванную. Тут же возвращается и подходит к зверькам.) А как он их ловил?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Может, мсье вспомнит, как долго он выбирал стальные капканы в каталоге «Оружейная и мотоциклетная промышленность Сент-Этъена»?.. Но чаще мсье предпочитал пользоваться клеем.

    ГАСТОН. Значит, поутру, когда он их находил, они не были еще мертвые?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Вообще-то нет, мсье. Мсье приканчивал их своим охотничьим ножом. Мсье действовал им очень ловко.

    ГАСТОН (помолчав). Что можно сделать для мертвых зверьков? (Робко протягивает к ним руку, но не осмеливается их погладить; задумывается.) Ну хорошо, я поглажу эти высохшие, хрупкие шкурки, разве им будет легче? Каждый день я буду бросать орехи и хлеб живым белкам... Где бы мне ни принадлежал клочок земли, я строго-настрого запрещу причинять хоть малейший вред ласкам... Но разве это искупит целые ночи мучений и страха, когда они не понимали, что с ними стряслось, почему их лапку намертво обхватили стальные челюсти?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Пусть мсье не расстраивается по этому поводу. Подумаешь, велика важность - зверье!.. И потом, ведь это прошло.

    ГАСТОН (повторяет). Да, прошло. И даже если сейчас я был бы наделен властью и мог раз и навсегда сделать счастливыми всех лесных зверушек... Вы правильно сказали: это прошло. (Идет к ванной комнате.) А почему у меня другой халат, а не тот, что вчера вечером?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Этот халат тоже принадлежит мсье. Мадам велела все время их менять, может, мсье признает хоть один.

    ГАСТОН. А что тут такое в кармане? Тоже из области воспоминаний, как и вчера?..

    МЕТРДОТЕЛЬ. Нет, мсье, на сей раз это нафталин в шариках.

    Дверь ванной комнаты захлопывается. ГЕРЦОГИНЯ и г-жа Рено выходят из своего укрытия.

    (Обращается к ним, уходя из комнаты.) Мадам все сами слышали. По-моему, мсье ничего не признал.

    Г-ЖА РЕНО (с досадой). Просто не хочет сделать над собой усилия.

    ГЕРЦОГИНЯ. Если это так, поверьте, я с ним поговорю самым строгим образом, но увы! Боюсь, как бы тут не было чего серьезнее.

    Входит ЖОРЖ.

    ЖОРЖ. Проснулся?

    ГЕРЦОГИНЯ. Да, но наш маленький заговор не дал результатов.

    Г-ЖА РЕНО. Он смотрел на трупы зверьков с видом мучительного удивления, и только...

    ЖОРЖ. Разрешите мне остаться с ним наедине. Я хочу попробовать с ним поговорить.

    Г-ЖА РЕНО. Хоть бы тебе удалось, Жорж! А то я уже теряю надежду.

    ЖОРЖ. Не надо, мама, но надо. Напротив, будем надеяться до конца. Надеяться даже вопреки самой очевидности.

    Г-ЖА РЕНО (холодно). Но его поведение и на самом деле может извести человека. Хочешь, я скажу тебе правду? Мне кажется, что он упрямится назло мне, как прежде...

    ЖОРЖ. Но ведь он тебя даже не узнал...

    Г-ЖА РЕНО. Все равно... У него всегда был мерзкий характер! Потерял ли он память, нет ли, как, по-твоему, он может перемениться?

    ГЕРЦОГИНЯ (уходя вместе с г-жой Рено). По-моему, вы преувеличиваете его враждебность в отношении вас, мадам. Во всяком случае, не мое дело давать вам советы, но я обязана все же сказать, что, на мой взгляд, вы ведете себя с ним слишком холодно. Черт побери, вы же мать, так будьте трогательно добры... Валяйтесь у него в ногах, кричите...

    Г-ЖА РЕНО. Поверьте, мадам, самое горячее мое желание - видеть Жака снова членом нашей семьи; но на такое я никогда не пойду. Особенно после того, что было...

    ГЕРЦОГИНЯ. Жаль. Я уверена, что это оказало бы на него благотворное действие. Возьмите меня, если бы у меня отбирали нашего малыша Альбера, я превратилась бы в тигрицу. Я вам, кажется, уже рассказывала: когда его провалили на экзамене, я чуть не вцепилась в бороду декану?..

    Уходят. ЖОРЖ стучит несколько раз в дверь, потом робко входит.

    ЖОРЖ. Могу я с тобой поговорить, Жак?

    ГОЛОС ГАСТОНА (из ванной). Кто там еще? Я же просил, чтобы ко мне никого не пускали. Что же, и помыться уж нельзя, даже в ванной ко мне пристают с вопросами, тычут мне в нос воспоминания!..

    ЛАКЕЙ (приоткрывает дверь). Мсье в ванне... (Невидимому публике Гастону.) Мсье, это мсье Жорж.

    ГОЛОС ГАСТОНА (еще резкий, но уже смягчившийся). А, это вы?

    ЖОРЖ (лакею). Оставьте нас одних, Виктор.

    ЛАКЕЙ уходит.

    (Приближается к двери.) Прости меня, Жак... Я отлично понимаю, что мы тебе надоели с нашими бесконечными историями... И все-таки я хочу сказать тебе нечто очень важное. Если тебя не слишком это раздражит, позволь мне...

    ГОЛОС ГАСТОНА (из ванной комнаты). Какую еще пакость вы раскопали в прошлом своего брата и собираетесь взвалить мне ее на спину?

    ЖОРЖ. Это не пакость, Жак, напротив, я хотел бы, если ты, конечно, позволишь, поделиться с тобой своими соображениями. (После минутного колебания.) Пойми, под тем предлогом, что я, мол, человек честный и всегда был честным, никогда никому не делал зла - что, в конце концов, труда особого не составляет - ты считаешь, что все тебе позволено... Говоришь с другими с высоты собственной безупречности, коришь ближних, жалуешься... (Вдруг.) Ты на меня вчера не рассердился?

    Ответ доходит из ванной все тем же хмурым тоном, словно вырванный силой, с минутным запозданием.

    ГОЛОС ГАСТОНА. За что?

    ЖОРЖ. За все, что я тебе рассказывал, нарочно сгущая краски, чтобы выставить себя жертвой. За то, что я пытался шантажировать тебя своими жалкими историйками...

    В ванной слышен шум.

    (Испуганно вскакивает.) Постой-постой, не выходи сразу из ванной, дай, я кончу, так мне легче говорить. Если ты будешь здесь, передо мной, я снова стану любящим братом и не выйду уже из роли... Пойми, Жак, я много думал этой ночью, - то, что произошло, конечно, ужасно, но ты был ребенком и она тоже. И в Динаре, еще до нашей женитьбы, ей нравилось больше гулять с тобой, возможно, вы любила друг друга, как любят бедные беспомощные подростки... А тут явился я, уже взрослый, с положением, с определенными намерениями. Словом, изображал солидного жениха, и, конечно, тетка вынудила ее принять мое предложение... Так вот, сегодня ночью я подумал, что не имел права делать тебе упреки, и я беру их обратно... Все... (Бессильно падает на стул.)

    ГАСТОН появляется в дверях ванной комнаты, тихо подходит к Жоржу и кладет руку ему на плечо.

    ГАСТОН. Как вы могли так сильно любить этого малолетнего подлеца, этого малолетнего негодяя?

    ЖОРЖ. Что вы хотите?.. Это же мой брат.

    ГАСТОН. Он ничего братского не делал. Он вас обокрал, обманул... Вы возненавидели бы лучшего друга, если бы он так поступил.

    ЖОРЖ. Друг - иное дело, а то мой брат...

    ГАСТОН. И как вы можете хотеть, чтобы он вернулся - пусть даже состарившийся, даже изменившийся - и снова встал между вами и вашей женой?!

    ЖОРЖ (просто). Что поделаешь, будь он даже убийца, он член нашей семьи, и его место в семье.

    ГАСТОН (помолчав, повторяет). Он член семьи, его место в семье. До чего же просто! (Про себя.) Он считал себя добрым, а добрым не был, считал себя честным, и честным тоже не был. Он один в мире, он свободен, как птица, хотя вокруг стены приюта, а за этими толстыми стенами множество живых людей, которым он обещал что-то, которые его ждут, - и самые обычные его поступки могут быть лишь продолжением поступков прежних. Просто, не правда ли! (Грубо хватает Жоржа за руку.) Зачем вы рассказали мне еще одну историю сверх программы? Зачем тычете мне в лицо вашей любовью? Для того чтобы все стало еще проще, а? (Сломленный усталостью, опускается на кровать.) Вы выиграли...

    ЖОРЖ (растерянно). Но, Жак, я не понимаю твоих упреков... Я пришел сюда, и мне стоило немалого труда, поверь, сказать тебе все это, но я хотел, чтобы тебе стало чуть теплее в одиночестве, ведь ты не мог не заметить со вчерашнего дня, как ты одинок.

    ГАСТОН. Это одиночество не самый страшный из моих врагов...

    ЖОРЖ. Может, ты подметил двусмысленные взгляды прислуги, какую-то атмосферу скованности вокруг себя? А все-таки не следует думать, что никто тебя не любил... Мама...

    ГАСТОН взглядывает на него.

    (Теряется.) И, наконец, я тебя очень любил...

    ГАСТОН. А кроме вас?

    ЖОРЖ. Но...(Сконфужен.) Ну, если угодно - Валентина, разумеется.

    ГАСТОН. Она была влюблена в меня, а это не одно и то же... Значит, только вы один.

    ЖОРЖ (опустив голову). Пожалуй, да...

    ГАСТОН. Но почему? Я не понимаю, почему?

    ЖОРЖ (тихо). А вы никогда не мечтали о друге, который был бы сначала маленьким мальчиком и вы водили его за ручку гулять? Ведь вы так высоко ставите дружбу... Представьте же себе, какая удача, именно для нее, для дружбы то есть, иметь друга достаточно неискушенного, учить его первым тайнам азбуки, первому нажиму на велосипедную педаль, первым приемам плавания... Такого слабого друга, чтобы он постоянно нуждался в вашей защите!..

    ГАСТОН (помолчав). Я был совсем маленьким, когда ваш отец умер?

    ЖОРЖ. Тебе было два года.

    ГАСТОН. А вам?

    ЖОРЖ. Четырнадцать... Волей-неволей мне пришлось возиться с тобой. Ты ведь был совсем малыш. (Пауза; потом, ото всей души стараясь оправдать брата.) Ты был слишком мал для всего. Для того чтобы разумно распоряжаться деньгами, которые мы, как последние глупцы, начали тебе давать слишком рано, слишком мал, если вспомнить строгость мамы, мою слабость, да и мое неумение подойти к тебе. Уже в два года ты отбивался от чудищ - своей гордыни и своего неистовства, и ты не повинен в этом... Мы, мы обязаны были тебя от них спасти. Но мы не только не сумели этого сделать, но еще обвиняли во всем тебя. Отпустили тебя на фронт в полном одиночестве... Солдатик... ты и для солдата был слишком мал, один на перроне вокзала с винтовкой, с заплечным мешком, с противогазом, с двумя котелками на боку!

    ГАСТОН (пожимает плечами). Полагаю, что усатые, грозные на вид воины тоже были такими же солдатиками, от которых требовали непосильного...

    ЖОРЖ (кричит, в голосе его слышится боль). Да, но ведь тебе-то было всего восемнадцать! И после изучения древних языков и картинных биографий завоевателей от тебя первым делом потребовали чистить кухонным ножом окопы.

    ГАСТОН (смеется, но смех его звучит неестественно). Ну и что ж? По-моему, сеять смерть - наилучший для юноши способ войти в соприкосновение с жизнью.

    Входит МЕТРДОТЕЛЬ.

    МЕТРДОТЕЛЬ. Герцогиня просит мсье пожаловать в большую гостиную, когда мсье будет готов.

    ЖОРЖ (подымаясь). Оставляю вас одного. Но прошу вас, что бы вам ни наговорили об этом Жаке, не надо его слишком ненавидеть... По-моему, он был просто несчастный мальчик. (Уходит.)

    МЕТРДОТЕЛЬ остается с Гастоном, помогает ему одеться.

    ГАСТОН (спрашивает его в упор). Метрдотель?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Мсье?

    ГАСТОН. Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Мсье, очевидно, шутит. Ведь если бы я кого-нибудь убил, я бы не состоял на службе у мадам.

    ГАСТОН. Даже на войне? Ну, скажем, выскочили вдруг из укрытия во время второй волны наступления и напали на врага?..

    МЕТРДОТЕЛЬ. Я проделал войну в чине капрала интендантской службы и должен сказать, мсье, что у нас, каптеров, случалось, не так-то много оказий убивать.

    ГАСТОН (бледен, стоит неподвижно, очень тихо). Вам повезло, метрдотель. Потому что убивать кого-то, чтобы самому остаться в живых, - страшное дело.

    МЕТРДОТЕЛЬ (не зная, принять ли эти слова за шутку или нет). Мсье правильно говорит, страшное! Особенно для жертвы.

    ГАСТОН. Ошибаетесь, метрдотель. Тут все дело в силе воображения. И у жертвы подчас гораздо меньше воображения, чем у убийцы. (Пауза.) Иной раз она лишь тень в снах убийцы.

    МЕТРДОТЕЛЬ. В таком случае она не особенно страдает, мсье.

    ГАСТОН. Но зато убийце дана привилегия испытывать страдания за двоих. Вы любите жизнь, метрдотель?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Да, как все.

    ГАСТОН. Так вообразите, для того чтобы остаться в живых самому, вам пришлось бы навеки бросить какого-то юношу в небытие. Восемнадцатилетнего... Спесивца, мошенника, но все же... несчастного парня. Вы стали бы свободны, метрдотель, стали бы самым свободным человеком в мире, но, чтобы получить эту свободу, вам необходимо было бы оставить за собой этот невинный трупик. Как бы вы поступили?

    МЕТРДОТЕЛЬ. Признаться, мсье, я никогда такими вопросами не задавался. Но, должен сказать, никогда не следует оставлять за собой трупа, если верить детективным романам.

    ГАСТОН (расхохотавшись). Но если никто, кроме самого убийцы, не может увидеть этого трупа? (Подходит к метрдотелю, любезным тоном.) Так вот, метрдотель. Готово! Он у ваших ног. Видите его?

    МЕТРДОТЕЛЬ глядит себе под ноги, отскакивает в сторону, озирается и в страхе убегает, насколько ему позволяет чувство собственного достоинства. В коридор стремительно входит ВАЛЕНТИНА. Врывается в комнату ГАСТОНА.

    ВАЛЕНТИНА. Это правда, что мне сказал Жорж? Ты им еще ничего не говорил? Я не хотела первой входить в твою комнату нынче утром, я думала, они вот-вот придут объявить мне добрую весть. Почему ты ничего не сказал им? (ГАСТОН молча смотрит на нее.) Не своди меня с ума! Видел ты вчера в зеркале этот шрам или нет? Уверена, что видел.

    ГАСТОН (по-прежнему глядя па нее, тихо). Я не видел никакого шрама.

    ВАЛЕНТИНА. Что ты говоришь?

    ГАСТОН. Говорю, что очень внимательно осмотрел всю спину и не обнаружил никаких шрамов. Вы, очевидно, ошиблись.

    ВАЛЕНТИНА (с минуту ошеломленно глядит на него, потом понимает и кричит). Ох, как я тебя ненавижу! Ненавижу!

    ГАСТОН (очень спокойно). Думаю, что так лучше.

    ВАЛЕНТИНА. Но отдаешь ли ты себе отчет в том, что собираешься сделать?

    ГАСТОН. Да. Я собираюсь отречься от своего прошлого и его персонажей - включая себя самого. Возможно, именно вы моя семья, моя любовь, правдивейшая моя биография. Да, но только... вы мне не нравитесь. Я отрекаюсь от вас.

    ВАЛЕНТИНА. Да ты безумец! Ты чудовище! Нельзя отречься от своего прошлого, нельзя отречься от себя самого...

    ГАСТОН. Я, безусловно, единственный человек в мире, которому судьба дает возможность воплотить, в жизнь мечту, заветную мечту любого из нас. Я взрослый мужчина, но если я захочу, то могу стать неискушенным как дитя! Было бы просто грешно не воспользоваться таким преимуществом. Отрекаюсь от вас. И так со вчерашнего дня накопилось слишком много вещей, которые следует забыть.

    ВАЛЕНТИНА. А моя любовь, как ты с ней поступишь? Ее ты тоже, разумеется, не желаешь знать?

    ГАСТОН. В данную минуту от этой любви осталась лишь ненависть, которую я читаю в ваших глазах. Конечно, только человека, потерявшего память, способен удивить такой лик любви! Но так или иначе он меня устраивает. Я не хочу видеть иного. Я любовник, который не знает любви своей любовницы, любовник, не помнящий ни первого поцелуя, ни первых слез, любовник, который не находится в плену воспоминаний, который завтра же все забудет. А это тоже достаточно редкая удача... И я ею воспользуюсь.

    ВАЛЕНТИНА. А если я буду рассказывать повсюду, что узнала этот шрам...

    ГАСТОН. Я уже прикидывал и эту возможность. С точки зрения любви: думаю, что прежняя Валентина уже давно бы это сделала, а то, что вы стали благоразумнее, весьма утешительный знак... С точки зрения закона: вы моя свояченица и уверяете, что вы моя любовница... Какой суд согласится вынести столь важное решение на основании весьма подозрительной и путаной альковной мелодрамы. Кстати, кроме вас, о ней никто не заикнется.

    ВАЛЕНТИНА (побледнела, стиснула зубы). Хорошо, можешь гордиться. Но не воображай, что твое поведение так уж необычно для мужчины, если отбросить в сторону шумиху вокруг этой идиотской потери памяти... Более того, уверена, что в глубине души ты кичишься своим поступком. И впрямь, как лестно для самолюбия мужчины отказать женщине, которая ждала так долго! Ну так вот, прости меня за то, что я сделаю тебе больно, но запомни... во время войны у меня были и другие любовники.

    ГАСТОН (улыбаясь). Спасибо. Но мне не больно...

    В конце коридора появляется МЕТРДОТЕЛЬ с ЛАКЕЕМ. По их мимике видно, что они с умыслом явились вдвоем, чтобы легче справиться с ГАСТОНОМ.

    ЛАКЕЙ (с порога). Герцогиня Дюпон-Дюфор просили передать мсье, чтобы он поторопился и соблаговолил поскорее выйти в большую гостиную, потому что уважаемые семьи мсье в нетерпении.

    ГАСТОН не двигается с места. Слуги уходят.

    ВАЛЕНТИНА (вдруг разражаясь хохотом). Твои уважаемые семьи, Жак! Как глупо, но я не могу удержаться от смеха... Потому что об одном ты забыл: если ты откажешься остатьться у нас, тебе придется пойти к тем, добровольно или силком. Будешь спать на простынях их покойника, донашивать старые фланелевые жилеты их покойника, его старые шлепанцы, благоговейно хранящиеся на полке шкафа... Уважаемые семьи в нетерпении... Ну что же, иди, иди - ты, человек, боящийся своего прошлого, иди любуйся физиономиями этих обывателей и мужиков, иди спрашивай, какое прошлое, полное расчетов и мелкой алчности, они тебе припасли...

    ГАСТОН. Во всяком случае, вас им будет трудно обогнать.

    ВАЛЕНТИНА. Ты так уверен? Эти полмиллиона украденных франков, растраченных на веселые пирушки, возможно, покажутся тебе пустяками по сравнению с их историями о соседях за стеной, о шерстяных носках... Так иди же, иди, - раз ты от нас отказываешься, ты обязан показаться другим своим семьям... (Тащит его за собой.)

    ГАСТОН (упирается). Не пойду.

    ВАЛЕНТИНА. Вот как! Что же ты намереваешься делать?

    ГАСТОН. Уехать.

    ВАЛЕНТИНА. Куда?

    ГАСТОН. Странный вопрос! Да куда угодно.

    ВАЛЕНТИНА. Ты опять заговорил, как больной. Ведь мы, люди твердой памяти, знаем, что на вокзалах приходится выбирать направление, и дальше того пункта, до которого взят билет, не уедешь. У тебя выбор только между Блуа и Орлеаном. Будь у тебя деньги, понятно, весь мир был бы для тебя открыт! Но у тебя и гроша в кармане нет, что же ты будешь делать?

    ГАСТОН. Срывать ваши планы. Пойду пешком, прямо лугами в направлении Шатодэна.

    ВАЛЕНТИНА. Значит, отвернувшись от нас, ты почувствуешь себя свободным? Но для жандармов ты просто сумасшедший, убежавший из приюта. Тебя задержат.

    ГАСТОН. Я буду уже далеко. Я хожу быстро.

    ВАЛЕНТИНА (кричит ему в лицо). Да неужели ты думаешь, что я не подыму тревоги, если ты хотя бы переступишь порог этой комнаты! (Он вдруг подходит к окну.) Не смеши меня, окно слишком высоко, и вообще это ничего не решает... (ГАСТОН поворачивается к ней как затравленный зверь. Глядя на него, тихо.) Возможно, ты отделаешься от нас, но твои глаза по-прежнему будут выдавать твои мысли, и этого ты не отделаешься... Нет, Жак, если даже ты сейчас меня убьешь, чтобы выиграть лишний час и уйти незаметно, все равно тебя поймают. (ГАСТОН опускает голову, забивается в угол.) К тому же ты знаешь, что не только одна я тебя преследую и хочу удержать при себе. А все женщины, все мужчины... Вплоть до респектабельных покойников, которые смутно догадываются, что ты хочешь улизнуть не попрощавшись... Нельзя убежать от всех, Жак. И желаешь ли ты того или нет, придется тебе кому-то принадлежать или вернуться в приют.

    ГАСТОН (глухо). Что ж, вернусь в приют.

    ВАЛЕНТИНА. Не забывай, что я целый день работала белошвейкой в твоем приюте! Я, конечно, видела, как ты весьма поэтически окучиваешь салат, но видела также, как ты выносишь горшки, моешь посуду, видела, как грубо отталкивали тебя санитары, когда ты клянчил у них щепотку табаку... С нами ты разыгрываешь гордеца, разговариваешь бог знает как, издеваешься, но без нас ты просто беспомощное дитя, которое не имеет права выйти без провожатого на улицу и прячется по уборным, чтобы покурить.

    ГАСТОН (выслушав ее слова, машет рукой). А теперь уходите. У меня не осталось даже грана надежды: вы сыграли свою роль.

    ВАЛЕНТИНА молча уходит. ГАСТОН один, устало оглядывает комнату, останавливается перед зеркалом, долго смотрит на себя. Не отрывая глаз от своего изображения, вдруг хватает со стола какой-то предмет и изо всех сил швыряет его в зеркало, которое разбивается на куски. Он садится на кровать, обхватив голову руками. Тишина. Потом слышится тихая музыка, сначала грустная, потом мало-помалу, вопреки Гастону, вопреки всем нам, она переходит в мажор. Через некоторое время мальчик в форме ученика Итонского колледжа, отворяет дверь в переднюю, внимательно осматривается, потом плотно прикрывает дверь и на цыпочках пробирается по коридору. Открывает все попадающиеся на пути двери и оглядывает каждую комнату. Подходит к комнате Гастона, та же игра. Останавливается перед Гастоном, который, удивленный его неожиданным появлением, поднимает голову.

    МАЛЬЧИК. Простите, пожалуйста, мсье. Не могли бы вы мне сказать... Я ищу то местечко.

    ГАСТОН (возвращается к действительности). То местечко? Какое местечко?

    МАЛЬЧИК. Местечко, где можно посидеть спокойно.

    ГАСТОН (понял, глядит на мальчика, потом невольно добродушно хохочет). Поди найди его!.. Представьте себе, что я тоже в данную минуту ищу укромного местечка, где можно посидеть спокойно.

    МАЛЬЧИК. Я вот думаю, у кого же тогда нам спросить?

    ГАСТОН (по-прежнему смеясь). Действительно, у кого?

    МАЛЬЧИК. Во всяком случае, если вы будете сидеть здесь, вряд ли вам удастся его найти. (Замечает осколки зеркала.) Ой, это вы разбили зеркало?

    ГАСТОН. Да, я.

    МАЛЬЧИК. Тогда понимаю, вы боитесь, что у вас будут из-за этого неприятности. Но, поверьте, лучше было бы вам сразу сказать. Вы взрослый, вам ничего за это не будет. Но, знаете ли, говорят, это приносит несчастье.

    ГАСТОН. Да, говорят.

    МАЛЬЧИК (направляется к двери). Пойду посмотрю, нет ли в коридоре слуги... Как только он мне покажет, тут же вернусь и объясню вам, где оно находится... (ГАСТОН глядит на него.) Где находится то местечко, которое мы оба ищем.

    ГАСТОН (с улыбкой подзывает его к себе). Послушайте-ка... Ваше местечко, где можно посидеть спокойно, гораздо легче найти, чем мое. Вот оно ваше, пожалуйста, в ванной комнате.

    МАЛЬЧИК. Большое спасибо, мсье. (Входит в ванную комнату.) (В музыке постепенно начинает звучать насмешливая тема. Через несколько секунд мальчик возвращается. ГАСТОН по-прежнему сидит неподвижно.) А теперь мне нужно вернуться в гостиную. Это сюда?

    ГАСТОН. Сюда. Вы со всеми этими семьями?

    МАЛЬЧИК. Да. Там полно людей всякого сорта, они пришли чтобы узнать какого-то беспамятного с войны. Я тоже для этого приехал. Мы быстро собрались и прилетели на самолете, потому что, говорят, тут какие-то махинации. Только я, знаете ли, не особенно понял. Надо спросить дядю Джоба. А вы летали на самолете?

    ГАСТОН. А из какой вы семьи?

    МАЛЬЧИК. Мэденсэлей.

    ГАСТОН. Мэденсэли... Ах да... Мэденсэли - англичане. Как сейчас вижу папку. Степень родства: дядя... я как будто даже сам переписывал это. У Мэденсэлей, значит, есть дядя...

    МАЛЬЧИК. Да, мсье, есть...

    ГАСТОН. Верно, дядя Джоб... Так вот, скажите дяде Джобу, что если мне позволено дать ему совет - пусть не слишком надеется насчет племянника.

    МАЛЬЧИК. Почему вы так говорите, мсье?

    ГАСТОН. Потому что слишком много шансов, что вышеупомянутый племянник не узнает дядю Джоба.

    МАЛЬЧИК. Ему и не нужно его узнавать, мсье. Вовсе не дядя Джоб разыскивает своего племянника.

    ГАСТОН. Ага, значит, у Мэденсэлей есть еще один дядя?

    МАЛЬЧИК. Конечно, мсье... Правда, это немножко смешно. Дядя Мэденсэл - это я!

    ГАСТОН (ошеломленно). Как - вы? Вы, очевидно, хотите сказать - ваш отец?

    МАЛЬЧИК. Нет-нет. Я сам. Вы понимаете, маленькому мальчику не особенно весело быть дядей взрослого. Я тоже долго ничего не понимал, только потом разобрался. Мой дедушка, когда был совсем старый, народил еще детей, - поэтому так и получилось. Я родился на двадцать шесть лет позднее своего племянника.

    ГАСТОН (искренне хохочет и сажает мальчика к себе на колени). Значит, вы и есть дядя Мэденсэл?

    МАЛЬЧИК. Да, я. Но не нужно смеяться, я здесь ни при чем.

    ГАСТОН. А кто же тогда дядя Джоб, о котором вы говорили?..

    МАЛЬЧИК. Он старинный друг папы, а теперь мой адвокат по всем эти историям с наследством. Но так как мне неловко называть его «дорогой мэтр», я и зову его дядя Джоб.

    ГАСТОН. Но как же так получилось, что вы один представляете всю семью Мэденсэлей?

    МАЛЬЧИК. Это все из-за той ужасной катастрофы. Может, вы слышали о кораблекрушении «Нептунии»?

    ГАСТОН. Слышал. Давно уже.

    МАЛЬЧИК. Так вот, вся наша семья совершала путешествие на «Нептунии».

    ГАСТОН (восторженно глядит на него). Значит, все ваши родные погибли?

    МАЛЬЧИК (любезным тоном). Не надо, знаете, так на меня глядеть. Это уж не так грустно. Я был совсем бэби, когда произошло кораблекрушение... По правде сказать, я даже не заметил.

    ГАСТОН (спускает его с колен, глядит на него, потом хлопает по плечу). Ну, малолетний дядюшка Мэденсэл, вы великая личность, хотя даже не подозреваете этого!

    МАЛЬЧИК. Знаете, я уже хорошо научился играть в крикет. А вы играете?

    ГАСТОН. Я вот чего не пойму, зачем дядя Джоб приехал из Англии разыскивать племянника для своего маленького клиента. По-моему, племянник только осложнит дело...

    МАЛЬЧИК. Вы же не знаете наших дел с наследством. Это очень сложно, но я так понял: если мы не найдем нашего племянника, большая часть моих денег ускользнет от нас. А это очень досадно для меня, потому что среди прочего наследства там еще есть красивый дом в Суссексе и великолепные пони... Вы любите ездить верхом?

    ГАСТОН (мечтательно улыбается). Значит, дядя Джоб очень хочет найти вашего племянника?

    МАЛЬЧИК. Еще бы! Для меня... и для себя тоже. Потому что гувернантка мне сказала - только он мне сам не говорил - он получает проценты со всех моих дел.

    ГАСТОН. Чудесно. А какой он, дядя Джоб?

    МАЛЬЧИК (глаза его просветлели). Скорее, пожалуй, кругленький, а волосы седые...

    ГАСТОН. Нет, я не то имел в виду. Впрочем, боюсь, что этих сведений вы мне дать не можете. Где он сейчас?

    МАЛЬЧИК. Курит трубку в саду. Он не захотел сидеть с другими в гостиной.

    ГАСТОН. Хорошо. Можете свести меня к нему?

    МАЛЬЧИК. Конечно.

    ГАСТОН звонит. Входит лакей.

    ГАСТОН. Передайте, пожалуйста, герцогине Дюпон-Дюфор, что я хочу сделать ей одно важнейшее сообщение, вы поняли? Сделать важнейшее сообщение. Пусть она соблаговолит прийти сюда.

    ЛАКЕЙ. Важнейшее сообщение. Мсье может положиться на меня. (Уходит, повторяя взволнованно про себя.) Важнейшее.

    ГАСТОН (ведет мальчика к противоположной двери). Пройдем здесь. (На пороге останавливается.) Скажите, а вы уверены, что все ваши родные умерли?

    МАЛЬЧИК. Все. Даже ближайшие друзья, потому что всех-всех пригласили поехать.

    ГАСТОН. Превосходно! (Пропускает его вперед и уходит.)

    Снова слышна насмешливая мелодия. Сцена некоторое время остается пустой, затем входит герцогиня в сопровождении лакея.

    ГЕРЦОГИНЯ. Как, он хочет меня видеть? Но ведь он же знает, что я сама его жду вот уже четверть часа. Он вам сказал: сообщение?..

    ЛАКЕЙ. Важнейшее...

    ГЕРЦОГИНЯ (видя, что комната пуста). А где же он?

    В комнату торжественно входит ГАСТОН вместе с дядей Джобом и мальчиком. В оркестре тремоло или что-то в этом роде.

    ГАСТОН. Разрешите, герцогиня, представить вам мэтра Пиквика, поверенного семьи Мэденсэлей, а вот и единственный представитель этой семьи. Мэтр Пиквик только что сообщил мне потрясающую вещь: он уверяет, что у племянника его клиента на два сантиметра ниже левой лопатки был легкий шрам, никем до сих пор не обнаруженный. Узнал же он о существовании этого шрама из письма, случайно попавшегося в книге.

    ПИКВИК. Письмо это, мадам, я предоставлю в распоряжение администрации приюта сразу же после своего возвращения в Англию.

    ГЕРЦОГИНЯ. Но вы сами-то, Гастон, раньше не видели этого шрама? Никто никогда не видел?

    ГАСТОН. Никто.

    ПИКВИК. Но он такой крошечный, мадам, и не удивительно, что его никто не заметил.

    ГАСТОН (снимая пиджак). Проведем эксперимент - нет ничего проще. Желаете посмотреть? (Снимает рубашку.)

    ГЕРЦОГИНЯ подносит к глазам лорнетку, мистер Пиквик надевает огромные очки. Повернувшись к ним спиной, ГАСТОН слегка наклоняется к мальчику.

    МАЛЬЧИК. А шрам-то хоть у вас есть? Я буду ужасно, ужасно огорчен, если это будете не вы...

    ГАСТОН. Не бойтесь... Это я... Значит, верно, что вы совсем не помните никого из своих родных?.. Даже лица? Даже какой-нибудь самой пустяковой истории?

    МАЛЬЧИК. Нет, не помню. Но если вам это неприятно, я постараюсь что-нибудь вспомнить.

    ГАСТОН. Да нет, не надо, не старайтесь.

    ГЕРЦОГИНЯ (разглядывая спину, вдруг вскрикивает). Вот он! Вот он! О господи, вот он!

    ПИКВИК (тоже ищет). Верно, вот он!

    ГЕРЦОГИНЯ. Поцелуйте меня, Гастон... Вы обязательно должны меня поцеловать - это же такое необыкновенное приключение!..

    ПИКВИК (серьезно). И такое неожиданное...

    ГЕРЦОГИНЯ (падает на стул). Это просто страшно, ох, сейчас я лишусь сознания!

    ГАСТОН (подымая ее со стула, улыбается). Не верю.

    ГЕРЦОГИНЯ. Да я и сама не верю! Пойду позвоню в Пон-о-Брон. Но скажите вот что, мсье Мэденсэл, мне это очень хотелось бы знать: когда наш малыш Альбер делал вам последний укол, у вас в бреду вырвалось слово: «Сопляк». Связываете ли вы теперь это слово с вашей прежней жизнью?

    ГАСТОН. Тсс! Не говорите никому об этом слове. Ведь это я его так называл.

    ГЕРЦОГИНЯ (в ужасе). О боже, нашего малыша Альбера! (После мгновенного колебания, спохватывается.) Ну, ничего, ничего, я вас прощаю...(Поворачивается к ПИКВИКУ, жеманно.) Теперь я понимаю - это чисто английский юмор.

    ПИКВИК. Он самый!

    ГЕРЦОГИНЯ (вдруг спохватывается). Но какой это ужасный удар для Рено! Как им объявить эту весть?

    ГАСТОН (беспечно). Поручаю это вам! Через пять минут я ухожу из дому, не повидавшись с ними.

    ГЕРЦОГИНЯ. И вы даже не хотите им ничего передать?

    ГАСТОН. Нет. Не хочу. Впрочем... (Колеблется.) Скажите Жоржу Рено, что легкая тень его брата, наверное, спит где-нибудь в солдатской могиле в Германии. Что он всегда был лишь ребенком, которого, пожурив, тотчас прощают, которого отныне можно безбоязненно любить, не опасаясь прочесть на лице взрослого человека ничего дурного. Вот и все. А теперь...(Широко распахивает двери, любезно указывая всем дорогу. МАЛЬЧИКА привлекает к себе.) А теперь оставьте меня одного с моей семьей. Нам надо еще сличить наши воспоминания...

    Торжественно звучит музыка. ГЕРЦОГИНЯ уходит вместе с Пиквиком. Занавес


    Эвридика

    Действующие лица

  • Орфей,
  • Отец - бродячие музыканты
  • Эвридика
  • Мать
  • Венсан,
  • Матиас - актеры
  • Дюлак - импрессарио
  • Администратор
  • Две девушки из труппы
  • Г-н Анри
  • Коридорный в гостинице
  • Шофер автобуса
  • Секретарь комиссариата полиции
  • Официант в буфете
  • Прекрасная кассирша

    Действие первое

    Буфет провинциального вокзала. Претензия на роскошь, все обветшалое, грязное. Мраморные столики, зеркала, диванчики, обитые потертым красным плюшем. За кассой на чересчур высоком табурете, подобно будде в алтаре, восседает кассирша с пышным пучком и огромным бюстом. Пожилые официанты, лысые и чинные; блестящие металлические шары-урны, где валяются вонючие тряпки. Перед поднятием занавеса слышны звуки скрипки. Это Орфей тихонько играет в уголке; рядом, перед двумя пустыми стаканами, отец, погруженный в какие-то грошовые расчеты. В глубине сцены с отсутствующим видом сидит единственный посетитель - молодой человек в плаще, в надвинутой на глаза шляпе. С минуту еще звучит музыка, потом отец поднимает голову и смотрит на Орфея.

    Отец. Сынок!

    Орфей (не прекращая игры). Да, папа?

    Отец. Надеюсь, сынок, ты не заставишь старика отца собирать деньги в вокзальном буфете?

    Орфей. Я играю для себя.

    Отец. В буфете, где всего один посетитель, да и тот притворяется, что не слушает. Трюк известный. Сначала притворяются, что не слушают, потом, когда протягиваешь тарелку, притворяются, что не видят, ну а я притворяюсь, что не вижу, что они притворяются. (Пауза. Орфей играет на скрипке.) Неужели тебе и вправду доставляет удовольствие пиликать на скрипке? Просто удивляюсь, ты - музыкант, а все еще любишь музыку? Я вот побренчу в пивной для болванов, которые режутся в карты, и одно у меня желание...

    Орфей (не переставая играть). Отправиться в другую пивную самому резаться в карты.

    Отец (удивленно). Пожалуй, что и так. Откуда ты знаешь?

    Орфей. Представь себе, вот уже двадцать лет, как я догадываюсь об этом.

    Отец. Двадцать лет! Ну, ты преувеличиваешь. Двадцать лет назад у меня еще был талант. Как летит время... Двадцать лет назад я играл в симфоническом оркестре, чудесная была пора. Кто бы мог подумать, что твой отец будет таскаться с арфой по террасам кафе, кто бы мог подумать, что я докачусь до такого - буду обходить публику с тарелочкой!

    Орфей. Мама твердила это всякий раз, как тебя прогоняли с места...

    Отец. Твоя мать никогда меня не любила. Да и ты тоже. Тебе бы только меня унизить. Но не воображай, пожалуйста, что я вечно буду все сносить. Ты знаешь, что меня пригласили арфистом в казино в Палавас-ле-Фло?

    Орфей. Да, папа.

    Отец. И я отказался, потому что там не нашлось места скрипача для тебя?

    Орфей. Да, папа. Вернее, нет, папа.

    Отец. Нет, папа? Почему это - нет, папа?

    Орфей. Ты отказался потому, что плохо играешь на арфе и знаешь, что тебя выгнали бы на другой же день.

    Отец (обиженно отворачивается). Я и отвечать-то тебе не желаю. (Орфей снова берется за скрипку.) Ты опять за свое?

    Орфей. Да. Тебе мешает?

    Отец. Я сбиваюсь со счета. Восемью семь?

    Орфей. Пятьдесят шесть.

    Отец. Ты уверен?

    Орфей. Да.

    Отец. Как странно, а я-то надеялся, что шестьдесят три. Ведь только что у нас было восемью девять - семьдесят два... Знаешь, сынок, денег осталось совсем мало...

    Орфей. Знаю.

    Отец. Это все, что ты можешь сказать?

    Орфей. Да, папа.

    Отец. А ты подумал о моих сединах?

    Орфей. Нет, папа.

    Отец. Ну что ж. Я привык. (Снова погружается в подсчеты.) Восемью семь?

    Орфей. Пятьдесят шесть.

    Отец (с горечью). Пятьдесят шесть... Заладил свое. (Перестает считать и закрывает записную книжку.) Мы неплохо поужинали сегодня вечером, и всего на двенадцать франков семьдесят пять сантимов.

    Орфей. Да, папа.

    Отец. А вот салат ты заказал зря. Выбирал бы умнее, тебе бы дали его на гарнир, а вместо салата разрешили бы взять второй десерт. В дешевых ресторанчиках всегда выгоднее брать два десерта. Ломтик торта - прямо объедение... Видишь ли, по правде говоря, сегодня на эти двенадцать франков семьдесят пять сантимов мы поужинали лучше, чем вчера в Монпелье на тринадцать с полтиной, хоть заказывали там по карточке... Ты скажешь, что у них настоящие салфетки, а не бумажные, как здесь. Что верно, то верно, в том заведении умеют пустить пыль в глаза, но, в конце концов, оно ведь не из лучших. Ты заметил, они взяли с нас за сыр три франка? Хоть бы дали на выбор, как в настоящих больших ресторанах, куда там! Однажды, сынок, меня пригласили в ресторан Поккарди, тот, что на бульваре Итальянцев. И мне принесли на выбор...

    Орфей. Ты об этом уже раз десять рассказывал, папа.

    Отец (обижен). Ну что ж, как угодно, можешь не слушать. (Орфей снова берется за скрипку. Через минуту ему становится скучно, и он перестает дуться.) Послушай, сынок, ты играешь что-то ужасно грустное.

    Орфей. Я и думаю о грустном.

    Отец. О чем же ты думаешь?

    Орфей. О тебе.

    Отец. Обо мне? Вот так-так! Еще что скажешь?

    Орфей (перестает играть). О тебе и о себе.

    Отец. Правда, сынок, положение у нас с тобой не блестящее, но мы делаем все, что в наших силах.

    Орфей. Я думаю о том, что с тех пор, как умерла мама, я брожу за тобой со скрипкой по террасам кафе, смотрю, как по вечерам ты бьешься над подсчетами. Слушаю твои рассуждения о меню дешевых ресторанчиков, а потом ложусь спать и наутро снова встаю.

    Отец. Вот проживешь с мое, тогда поймешь, что это за штука - жизнь!

    Орфей. И еще я думаю, останься ты один, арфа тебя не прокормит.

    Отец (с внезапным беспокойством). Ты собираешься меня бросить?

    Орфей. Нет. Я, видно, никогда не смогу это сделать. Я талантливее тебя, я молод, и я уверен, в жизни мне суждена иная доля; но я не смогу спокойно жить, зная, что ты где-то подыхаешь с голоду.

    Отец. Это хорошо, сынок, что ты думаешь об отце.

    Орфей. Да, хорошо, но тяжело. Порой я пытаюсь вообразить себе, что могло бы нас разлучить...

    Отец. Ну-ну, мы ведь с тобой неплохо ладим...

    Орфей. Будь у меня, например, хорошее место, где я зарабатывал бы достаточно, чтобы давать тебе на жизнь. Но это только мечта. Разве может один музыкант заработать на две комнаты и на два обеда и ужина в день?

    Отец. Да у меня потребности очень скромные. Обед за двенадцать франков семьдесят пять сантимов, как сегодня, кофе, рюмочка ликера, сигара за три су, и я буду счастливейшим человеком на свете. (Молчание.) В крайнем случае я могу обойтись и без ликера.

    Орфей (продолжая мечтать). Или вот, на железнодорожном переезде один из нас мог бы попасть под поезд.

    Отец. Так-так! Который же из нас, сынок?

    Орфей (тихо). О, мне это безразлично...

    Отец (вздрогнув). Шутник. Чур не я! У меня что-то нет желания умирать! Какие у тебя сегодня мрачные мысли, дружочек. (Деликатно рыгает.) Кролик все же был неплох. Черт побери, ну и насмешил же ты меня! Когда я был в твоем возрасте, жизнь казалась мне прекрасной. (Искоса взглядывает на кассиршу.) А любовь? Ты подумал, что на свете существует любовь?

    Орфей. Любовь? О какой любви ты говоришь? О тех девицах, которые могут нам встретиться?

    Отец. О дорогой мой, разве угадаешь, где встретишь любовь? (Наклоняется к нему.) Скажи, у меня не слишком заметна лысина? Кассирша просто очаровательна. Пожалуй, даже чересчур шикарна. Больше подходит мне, чем тебе. Сколько, по-твоему, этой проказнице? Лет сорок, сорок пять?

    Орфей (нехотя улыбается, похлопывает отца по плечу). Пойду, прогуляюсь по перрону... До поезда еще целый час.

    Когда он уходит, отец встает с места и начинает кружить вокруг кассирши, которая бросает на жалкого посетителя испепеляющий взгляд. Отец сразу чувствует себя уродливым, бедным, плешивым, он проводит рукой по лысине и, уничтоженный, плетется к своим инструментам, собираясь уходить. Стремительно входит Эвридика.

    Эвридика. Простите, мсье. Это здесь играли на скрипке?

    Отец. Да, мадемуазель. Играл мой сын. Мой сын Орфей.

    Эвридика. Как прекрасно то, что он играл!

    Отец, польщенный, кланяется и удаляется, унося инструменты. Торжественный выход матери Эвридики. Боа, шляпа с перьями. С 1920 года она все молодеет и молодеет.

    Мать. Вот ты где, Эвридика!.. Ах, какая жара... Ненавижу ждать на вокзалах. Гастроли, как всегда, организованы просто ужасно. Администратор обязан сделать так, чтобы хоть актеры на первых ролях не ждали целую вечность на пересадочных станциях. Как можно вечером играть с подъемом, если целый день торчишь в залах ожидания?

    Эвридика. Отсюда идет всего один-единственный поезд, мама, и для премьеров и для статистов, и он опаздывает на целый час из-за вчерашнего урагана. При чем тут администратор?

    Мать. Ах, вечно ты защищаешь болванов!

    Официант (подходит к ним). Что желают дамы?

    Мать. Закажем что-нибудь?

    Эвридика. Раз уж ты так торжественно уселась в этом кафе, придется что-нибудь взять.

    Мать. Есть у вас хороший пепермент? Тогда дайте пепермент. В Аргентине и Бразилии, когда жара становилась невыносимой, я всегда перед выходом на сцену пила пепермент. Этот секрет мне открыла Сара. Итак, пепермент.

    Официант. А для мадемуазель?

    Эвридика. Кофе.

    Официант отходит.

    Мать. Не сутулься. Почему ты не с Матиасом? Он бродит как неприкаянный.

    Эвридика. Пожалуйста, не беспокойся о нем.

    Мать. Напрасно ты заставляешь страдать этого юношу. Он тебя обожает. Прежде всего, напрасно ты взяла его себе в любовники; я еще тогда тебя предупреждала, но сделанного не воротишь. Впрочем, все мы, грешные, начинаем с актеров и актерами кончаем. В твои годы я была красивее, чем ты. Любому было лестно взять меня на содержание, а я зря теряла время с твоим отцом... Сама видишь, что из этого получилось. Не сутулься.

    Официант (приносит заказанные напитки). Подать льду, мадам?

    Мать. Ни в коем случае, дружок, это вредно для голоса. Пепермент просто отвратителен. Ненавижу провинцию, ненавижу гастроли. Но Париж помешался на молоденьких дурочках, у которых грудь как доска и которые трех слов не могут произнести не сбившись... Так в чем же провинился перед тобой этот юноша? В Монтелимаре вы даже сели в разные купе. Эвридика, дитя мое, мать всегда наперсница дочери, особенно когда они одного возраста, ну, я хочу сказать, если мамочка очень молода. Скажи мне, в чем он перед тобой провинился?..

    Эвридика. Ни в чем, мама.

    Мать. «Ни в чем, мама» - это не объяснение. Ясно одно, он тебя обожает. Может быть, поэтому ты его и не любишь. Все мы одинаковы. Неисправимы. Кофе недурен?

    Эвридика. Пей, я не буду.

    Мать. Благодарю. Но я люблю, чтобы кофе был очень сладкий. Официант! Еще кусочек сахару для мадемуазель. Ты его больше не любишь?

    Эвридика. Кого?

    Мать. Матиаса.

    Эвридика. Ты зря теряешь время, мама.

    Официант с угрюмым видом приносит сахар.

    Мать. Спасибо, дружок. Сахар загажен мухами, ну как тебе это нравится? Я объехала весь свет, жила в роскошных отелях, а теперь вот до чего докатилась. Ничего не поделаешь. А сахар все равно растает... (Пьет кофе.) Пожалуй, ты права. Главное - следовать инстинкту. Я всегда следовала инстинкту, как и подобает артистической натуре. Впрочем, в тебе нет театральной жилки. Не сутулься. А, вот и Венсан! Любовь моя. Он, кажется, раздражен. Прошу тебя, будь с ним полюбезней. Ты ведь знаешь, как я им дорожу.

    Входит Венсан, седоватый, красивый, изнеженный, хотя с виду очень энергичный. Широкие жесты, горькая улыбка, затуманенный взгляд.

    Венсан (целуя руку матери). Мой добрый друг. А я-то ищу тебя повсюду.

    Мать. Я сидела здесь с Эвридикой.

    Венсан. Этот сопляк администратор решительно невыносим! Кажется, нам предстоит ждать здесь больше часа. И конечно, опять придется играть не пообедав, так уж повелось. Это ужасно раздражает, дорогая, даже если у человека ангельское терпение, чрезвычайно раздражает!

    Эвридика. Разве администратор виноват, что вчера вечером была буря?

    Мать. Мне хотелось бы знать, отчего ты вечно защищаешь этого глупого мальчишку?

    Венсан. Ничтожество, просто ничтожество!.. Не понимаю, почему Дюлак держит такую бездарь. По последним сведениям, он потерял чемодан с париками и прочим реквизитом. А завтра утром мы играем «Бургграфов»... Без бород и усов, можешь себе представить!

    Эвридика. Он найдет чемодан, его, должно быть, забыли в Монтелимаре...

    Венсан. В таком случае, возможно, он и отыщет чемодан к завтрашнему дню, но уж сегодня - дудки! А вечером нам играть «Бесчестье Женевьевы»... Он утверждает, что это не важно, пьеса, мол, современная... Во всяком случае, я пре­дупредил Дюлака: без козлиной бородки я доктора не играю.

    Официант (подходит). Что прикажете подать?

    Венсан (величественно). Ничего, мой друг. Стакан воды. (Официант, сдавшись, отходит.) В первом и втором действии еще куда ни шло, но ты прекрасно понимаешь, милый друг, что при всем желании я не могу сыграть великолепную сцену объяснения в третьем действии без козлиной бородки. На кого я буду похож?

    Эвридика с недовольным видом идет к выходу.

    Мать. Куда ты, детка?

    Эвридика. Пройдусь немного, мама. (Стремительно уходит.)

    Венсан (сохраняя величавую невозмутимость, провожает ее взглядом. Когда она вышла). Добрый мой друг, ты знаешь, не в моих привычках устраивать сцены, но твоя дочь обращается со мной, попросту говоря, неприлично.

    Мать (жеманясь, пытается взять его за руку). Мой котик...

    Венсан. Положение у нас с тобой довольно щекотливое, тут я с ней согласен, - хотя, в конце концов, ты совершенно свободна, ведь с ее отцом ты рассталась, - но, право же, можно подумать, что ей доставляет удовольствие подливать масло в огонь.

    Мать. Она просто дурочка. Ты же знаешь, она покровительствует этому мальчишке точно так же, как покровительствует бог ее знает почему всем убогим и обиженным на земле: старым кошкам, бродячим собакам, пьяницам. При одной мысли, что из-за тебя Дюлак его прогонит, она выходит из себя, - вот и все.

    Венсан. Можно выходить из себя, но вести себя прилично.

    Мать. Ты прекрасно знаешь, это ее слабое место. Девочка от природы добра, но настоящая дикарка. (Внезапно входит Матиас. Он плохо выбрит, мрачен, взвинчен.) А, Матиас, добрый день!

    Матиас. Где Эвридика?

    Мать. Только что вышла. (Матиас уходит. Смотрит ему вслед.) Бедняга. Он без ума от нее. Прежде она была с ним так мила, а последние два-три дня просто не знаю, что с ней происходит, словно она чего-то ищет, ждет чего-то... Чего? Не знаю... (Вдалеке слышна скрипка Орфея.) Опять этот идиот пиликает на скрипке! Просто на нервы действует.

    Венсан. Он ждет поезда.

    Мать. Это еще не причина. Он и эти мухи... Боже, какая жара! (Звуки скрипки приближаются. Они слушают. В это время в глубине сцены, словно притягиваемая этими звуками, проходит Эвридика. Внезапно, совсем другим тоном.) Помнишь «Гран-Казино» в Остенде...

    Венсан. В тот год как раз вошло в моду мексиканское танго...

    Мать. Как ты был красив!

    Венсан. Тогда я еще носил бакенбарды...

    Мать. О, ты умел подойти к женщине... Помнишь, первый день: «Не соблаговолите ли вы, мадам, подарить мне это танго?»

    Венсан. «Но, мсье, я не танцую мексиканское танго».

    Мать. «Нет ничего проще, мадам, я поведу вас. Вам нужно только слушаться меня». Как это было сказано!.. А потом ты обнял меня, и тогда все вокруг смешалось: взбешенное лицо старого болвана, который меня тогда содержал, - он так и застыл на своем стуле; лицо бармена, который волочился за мной, - он был корсиканец и сказал, что убьет меня; нафабренные усы цыган, огромные лиловые ирисы и бледно-зеленые лютики, украшавшие стены... О, это было восхитительно. Тогда входила в моду английская вышив­ка... И на мне было белое вышитое платье...

    Венсан. А у меня в петлице была желтая гвоздика, и из кармана выглядывал кончик платка в зеленую с коричневым клетку...

    Мать. Во время танца ты так прижимал меня к себе, что платье отпечаталось у меня на теле красным узором. Старый болван заметил, устроил мне сцену, а я залепила ему пощечину и очутилась на улице без гроша. Но ты нанял экипаж с розовыми помпончиками, и мы до вечера катались вдвоем вдоль берега моря...

    Венсан. О эта волнующая неопределенность первого дня! Тянешься один к другому, чувствуешь, догадываешься о чем-то и хотя совсем еще не знаешь друг друга, однако понимаешь уже, что это на всю жизнь...

    Мать (вдруг совсем иным тоном). А почему мы через две недели расстались?

    Венсан. Не знаю. Не помню уже.

    В глубине сцены - Орфей, он перестает играть. Перед ним стоит Эвридика. Они смотрят друг на друга.

    Эвридика. Это вы недавно играли?

    Орфей. Да, я.

    Эвридика. Как хорошо вы играете!

    Орфей. Правда?

    Эвридика. Как называется то, что вы играли?

    Орфей. Не знаю. Я импровизирую...

    Эвридика (невольно). Жаль...

    Орфей (улыбаясь). Почему?

    Эвридика. Сама не знаю. Мне хотелось бы, чтобы это как то называлось.

    По перрону проходит молодая девушка, замечает Эвридику, окликает ее.

    Молодая девушка. Эвридика! Вот ты где...

    Эвридика (не отрывая взгляда от Орфея). Да.

    Молодая девушка. Я только что встретила Матиаса. Он ищет тебя, милочка... (Проходит.)

    Эвридика. Да. (Смотрит на Орфея). У вас светло-голубые глаза.

    Орфей. Да. А вот цвет ваших глаз определить невозможно.

    Эвридика. Говорят, он зависит от того, о чем я думаю.

    Орфей. Сейчас они темно-зеленые, как вода на дне у прибрежных камней.

    Эвридика. Говорят, так бывает, когда я очень счастлива.

    Орфей. Кто говорит?

    Эвридика. Люди.

    Молодая девушка (снова проходит мимо и кричит с перрона). Эвридика!

    Эвридика (не оборачиваясь). Да.

    Молодая девушка. Не забудь про Матиаса!

    Эвридика. Да. (Вдруг.) Как по-вашему, я буду из-за вас очень несчастной?

    Орфей (ласково улыбаясь). По-моему, нет.

    Эвридика. Я не боюсь быть такой несчастной, как сейчас. Нет. От этого больно, но, пожалуй, даже хорошо. Я боюсь быть несчастной и одинокой, когда вы меня бросите.

    Орфей. Я никогда вас не брошу.

    Эвридика. Вы клянетесь в этом?

    Орфей. Да.

    Эвридика. Клянетесь моей жизнью?

    Орфей (улыбаясь). Да.

    Они смотрят друг на друга.

    Эвридика (вдруг тихо). Мне ужасно нравится, когда вы улыбаетесь.

    Орфей. А вот вы почему-то не улыбаетесь.

    Эвридика. Я никогда не улыбаюсь, если я счастлива.

    Орфей. Я думал, что вы несчастны.

    Эвридика. Значит, вы ничего не понимаете? Значит, вы тоже настоящий мужчина? Ай-ай-ай! В хорошенький переплет попали мы оба: стоим лицом к лицу, а за нашей спиной, совсем уже близко - все, что должно с нами произойти...

    Орфей. А с нами многое должно произойти?

    Эвридика (важно). Все-все. Все, Что суждено мужчине и женщине на земле, все без исключения...

    Орфей. И забавное, и нежное, и страшное?

    Эвридика (тихо). И постыдное и грязное тоже... Мы будем очень несчастны.

    Орфей (обнимает ее). Какое счастье!

    Венсан и мать, задумчиво склонившие друг к другу головы, тихо заговорили.

    Венсан. О любовь, любовь! Знаешь, прекрасный мой друг, и этой земле, где все несет нам разочарование и причинят боль, где все нас губит, какое чудесное утешение дарует мысль, что нам еще остается любовь...

    Мать. Мой котик...

    Венсан. Все мужчины, Люсьена, лживы, непостоянны, неискренни, достойны презрения или чувственны, они болтуны, лицемеры, гордецы или трусы; все женщины вероломны, коварны, тщеславны, любопытны или развращены; мир - бездонная яма, где ползают, извиваясь на горах грязи, безобразные тюлени. Но есть в мире нечто святое и возвышенное - это союз двух существ, даже столь несовершенных и столь отвратительных!

    Мать. Да, мой котик. Это Пердикан3.

    Венсан (удивленный, останавливается). Вот как? Я столько раз его играл!

    Мать. Помнишь? Ты играл Пердикана в тот первый вечер в Остендском «Гран-Казино». А я играла в «Безумной деве» в курзале, но была занята лишь в первом действии. И ждала тебя в твоей артистической уборной. Ты вошел еще распаленный теми прекрасными словами любви, которые только что произносил на сцене, и стал ласкать меня тут же, у себя, как Людовик Пятнадцатый...

    Венсан. О, эти ночи любви, Люсьена! Союз сердец и тел. Тот миг, тот единственный миг, когда не знаешь, душа твоя трепещет или плоть...

    Мать. Знаешь, мой песик, ты был чудесным любовником!

    Венсан. А ты восхитительнейшей из любовниц!

    Мать. Да что за глупости я говорю, ты был не просто любовник. Ты был любовником с большой буквы. Непостоянный и верный, сильный и нежный, и безумный. Ты был сама любовь. Сколько я страдала из-за тебя...

    Венсан. О Люсьена, любовь нередко несет с собой обман, мучения, горе, но все-таки любишь. И стоя на краю могилы, оборачиваешься, оглядываешься назад и говоришь себе: «Я нередко страдал, порой обманывался, но я любил. Я жил, я сам, а не некое выдуманное существо, порождение моей гордыни и тоски!»

    Мать (аплодирует). Браво, котик, браво!

    Венсан. Это опять Мюссе?

    Мать. Да, мой котик.

    Орфей и Эвридика слушали их, тесно прижавшись друг к другу, будто охваченные ужасом.

    Эвридика (шепотом). Заставьте их замолчать, умоляю вас, заставьте их замолчать.

    Орфей направляется к парочке, Эвридика тем временем прячется.

    Орфей. Мсье, мадам, вам, конечно, будет непонятно мое поведение. Оно покажется вам странным. Даже очень странным. Но вам придется уйти.

    Венсан. Уйти, нам?

    Орфей. Да, мсье.

    Венсан. Что, закрывают?

    Орфей. Да, мсье. Для вас закрывают.

    Венсан (встает). Однако, мсье...

    Мать (тоже встает). Да он здесь вовсе не служит. Я его узнала, это он играл на скрипке...

    Орфей. Вы должны немедленно исчезнуть. Уверяю вас, если бы можно было вам объяснить, я объяснил бы, но вам объяснить нельзя. Вы не поймете. В эту минуту здесь происходит нечто очень важное.

    Мать. Да он просто ненормальный!..

    Венсан. Но, в конце концов, черт побери, мсье, это наглость! Кафе открыто для всех.

    Орфей. Отныне нет.

    Мать. Ну, это уж слишком! (Зовет.) Мадам, будьте любезны! Официант!

    Орфей (подталкивая их к двери). Уверяю вас, не нужно никого звать. Уходите. Я сам оплачу ваш счет.

    Мать. Мы не позволим так с собой обращаться!

    Орфей. Я человек очень мирный, очень вежливый, даже робкий. Уверяю вас, мадам, я робок, и никогда прежде я не осмелился бы поступить так, как поступаю сейчас...

    Мать. Но это же невиданно!

    Орфей. Да, мадам, невиданно. Для меня, во всяком случае, совершенно невиданно.

    Мать (Венсану). Но почему же ты молчишь?

    Венсан (уходя). Идем, ты же прекрасно видишь, что он не в себе.

    Мать (исчезает, крикнув на прощание). Я буду жаловаться начальнику станции!

    Эвридика (выходя из своего укрытия). О, как они уродливы, правда? Как они уродливы и как глупы!

    Орфей (с улыбкой оборачиваясь к ней). Тсс! Не будем больше о них говорить. Теперь, когда мы одни, все стало на свое место, все так просто и ясно. Я словно в первый раз увидел эти люстры, растения в кадках, металлические урны стулья... Вот стул. Как он очарователен! Он словно насекомое ловит шорох наших шагов и готов ускакать от нас на своих четырех тонких лапках. Осторожно! Не будем подходить или подойдем быстро-быстро... (Прыгает, увлекая за собой Эвридику.) Поймали! До чего же это удобно - стул. Можно сесть... (С шутливой церемонностью усаживает Эвридику, потом печально смотрит на нее.) Одного я не могу понять - зачем изобрели второй стул?

    Эвридика (притянув его к себе, уступает ему краешек стула). Его изобрели для людей, которые не знакомы друг с другом...

    Орфей (обнимает ее, восклицая). Но ведь я с вами знаком! Еще совсем недавно я играл на скрипке, и вы прошли по перрону, и я не был с вами знаком... Теперь все переменилось, я с вами знаком! Свершилось чудо. Все вокруг нас вдруг стало чудом. Взгляните... Как прекрасна эта кассирша со своим огромным бюстом, который так мило лежит на мраморном прилавке. А официант! Взгляните на официанта. Длинные худые ноги в ботинках на пуговицах, почтенная лысина и благородный вид, ужасно благородный... Этот вечер - поистине вечер чудес; нам предстояло встретить друг друга и вдобавок встретить самого благородного официанта Франции. Официанта, который мог бы стать префектом, полковником, пайщиком «Комеди Франсэз». Послушайте, официант...

    Официант (подходит). Мсье?

    Орфей. Вы очаровательны.

    Официант. Но, мсье...

    Орфей. Да-да. Не возражайте. Поверьте, я говорю вполне искренне, не в моих привычках делать комплименты. Вы очаровательны. И мы всегда, всегда будем вспоминать о вас и о кассирше, мадемуазель и я. Передайте ей это, хорошо?

    Официант. Да, мсье.

    Орфей. Ах, какая радость жить на свете! Я и не знал, что так упоительно - дышать, чувствовать, как кровь струится в твоих жилах, как играют мускулы.

    Эвридика. Я не очень тяжелая?

    Орфей. О нет! У вас именно тот вес, который необходим, чтобы удержать меня на земле. Я был слишком легковесен, я плавал в воздухе, натыкался на мебель, на людей. Руки мои тянулись куда-то вдаль, предметы выскальзывали из пальцев... Как это смешно и как легкомысленно вычисляли ученые силу тяготения! Я только теперь заметил, что мне не хватало как раз вашего веса, чтобы почувствовать себя частью земной атмосферы...

    Эвридика. О любимый, вы меня пугаете! Но теперь-то наконец вы хоть стали ее частью? Вы не улетите больше?

    Орфей. Никогда.

    Эвридика. Если вы меня покинете и я останусь одна, как дура, на этой земле, что я буду делать? Поклянитесь, что вы меня не бросите.

    Орфей. Клянусь.

    Эвридика. Да, но это слишком простая клятва! Надеюсь, у вас и правда нет намерений меня бросить! Но если вы хотите, чтобы я действительно была счастлива, поклянитесь мне, что у вас никогда не появится желания бросить меня, даже потом, даже на минутку, даже если на вас взглянет самая очаровательная девушка в мире.

    Орфей. И в этом клянусь.

    Эвридика (вдруг встает). Вот видите, как вы лживы! Вы клянетесь, что даже если самая очаровательная девушка в мире взглянет на вас, у вас не появится желания меня бросить. Но как же вы узнаете, что она на вас взглянула - ведь тогда вам самому придется взглянуть на нее. О господи, до чего же я несчастна! Вы только начинаете меня любить и уже думаете о других женщинах. Поклянитесь мне, люби­мый, что вы даже не посмотрите на эту идиотку...

    Орфей. Я буду слеп.

    Эвридика. Но даже если вы на нее не посмотрите, люди ведь такие злые, они поспешат рассказать вам о ней, лишь бы причинить мне боль. Поклянитесь, что вы не станете их слушать!

    Орфей. Я буду глух.

    Эвридика. Или нет, лучше так, это будет гораздо проще, сейчас же поклянитесь добровольно и чистосердечно, - а вовсе не для того, чтобы доставить мне удовольствие, - поклянитесь, что больше никогда ни одна женщина не покажется вам очаровательной... Даже если она из числа так называемых красавиц... понимаете, это ведь ровно ничего не значит.

    Орфей. Клянусь.

    Эвридика (недоверчиво). И даже если она будет похожа на меня?

    Орфей. Даже если будет похожа. Я не дам себя провести!

    Эвридика. И вы клянетесь в этом добровольно?

    Орфей. Добровольно.

    Эвридика. Хорошо. И, конечно, клянетесь моей жизнью?

    Орфей. Вашей жизнью.

    Эвридика. Надеюсь, вам известно, что когда клянутся жизнью другого человека, он умрет, если вы нарушите клятву.

    Орфей. Мне это известно.

    Эвридика (после короткого раздумья). Хорошо. Но, может быть, вы поступаете так потому, - судя по вашему ангельскому виду, вы на все способны, - потому, что в глубине души думаете: «Почему бы мне не поклясться ее жизнью? Чем я рискую? Если она умрет как раз в ту минуту, когда я захочу ее бросить, это, в сущности, будет гораздо удобнее. Ведь мертвую бросить легче, - ни сцен, ни слез...». О, я вас знаю!

    Орфей (улыбаясь). Да, весьма хитроумная мысль, но мне она как-то не приходила в голову.

    Эвридика. В самом деле? А то лучше уж сказать мне сразу.

    Орфей. В самом деле.

    Эвридика. Поклянитесь мне в этом.

    Орфей (подняв руку). Клянусь.

    Эвридика (подходит к нему ближе). Хорошо. Так вот, что я вам скажу. Я хотела только испытать вас. Мы не произносили настоящих клятв. Чтобы поклясться по-настоящему, недостаточно чуточку поднять руку, - это жест весьма дву­смысленный, его можно истолковать как угодно. Надо вытянуть руку вот так, плюнуть на землю... Не смейтесь, знайте, теперь все будет всерьез. Говорят даже, что, если такую клятву нарушить, человек не только внезапно умирает, но еще очень мучается перед смертью.

    Орфей (серьезно). Я приму это во внимание.

    Эвридика. Хорошо. Так вот, теперь, когда вам точно известно, какой опасности вы меня подвергаете, солгав даже капельку, поклянитесь мне, пожалуйста, любимый, вытянув руку и плюнув на землю, что все, в чем вы мне поклялись, правда.

    Орфей. Я плюю на землю, я вытягиваю руку, я клянусь.

    Эвридика (со вздохом облегчения). Хорошо. Я вам верю. Впрочем, меня так легко обмануть, я так доверчива. Вы улыбаетесь, вы надо мной смеетесь?

    Орфей. Я смотрю на вас. Оказывается, у меня до сих пор не было времени посмотреть на вас.

    Эвридика. Я некрасивая? Если я долго плачу или много смеюсь, у меня на кончике носа иногда появляется красное пятнышко. Лучше уж я сразу вам скажу, чтобы потом для вас не было неприятного сюрприза.

    Орфей. Я готов с этим примириться.

    Эвридика. И еще я худая. Не такая худая, какой кажусь, нет, когда я моюсь, я даже думаю, что сложена совсем неплохо; но в общем-то я не из тех женщин, с которыми уютно быть рядом.

    Орфей. Я не слишком стремлюсь к уюту.

    Эвридика. Ведь я могу вам дать лишь то, что у меня есть, правда? И поэтому не надо строить себе иллюзий на мой счет... К тому же я глупая, ни о чем не умею поговорить, и не надо слишком рассчитывать на меня как на собеседницу.

    Орфей (улыбаясь). Но вы говорите не умолкая...

    Эвридика. Да, я говорю не умолкая, но я не умею ответить. Вот поэтому-то я и говорю не умолкая, чтобы мне не задавали вопросов. Это мой способ быть молчаливой. Каждый устраивается как может. Конечно, вам все это ненавистно. Такое уж мое везенье. Вот посмотрите, вам во мне ничего не понравится.

    Орфей. Ошибаетесь. Мне очень нравится, когда вы много говорите. Такое приятное журчание, и так спокойно становится на душе.

    Эвридика. Ну что вы! Я уверена, что вам нравятся женщины загадочные. Типа Греты Гарбо. Два метра ростом, огромные глазища, огромный рот, огромные руки, целые дни бродит по лесам и курит сигареты. А я совсем не такая. Вам надо сразу поставить крест на своей мечте.

    Орфей. Я поставил крест.

    Эвридика. Да, это на словах, но я прекрасно вижу ваши глаза. (Бросается в его объятия.) О любимый мой, любимый, как грустно, что я совсем не такая, какие вам нравятся! Но что я должна, по-вашему, сделать? Подрасти? Я попробую. Буду заниматься гимнастикой. Хотите, чтобы я была дикая, странная?.. Я буду таращить глаза, накрашусь посильнее. Попробую быть мрачной, стану курить...

    Орфей. О нет!

    Эвридика. Да-да, я попробую быть загадочной. Не воображайте, что так сложно быть загадочной. Достаточно ни о чем не думать, а это под силу каждой женщине.

    Орфей. Глупышка!

    Эвридика. Я и буду глупенькой, можете поверить! Но и разумной тоже, и мотовкой, и бережливой, и иногда покорной, как одалиска, с которой делают что хотят в постели, а иногда, в те дни, когда вам захочется быть чуточку несчастным из-за меня, чудовищно несправедливой. О, не беспокойтесь, - только когда вам захочется... К тому же все это возместят другие дни, когда я буду по-матерински заботлива - утомительно заботлива, - это в дни, когда у вас выскочит фурункул или заболят зубы. Ну, а для дней, которые останутся незаполненными, у меня будут в запасе мещанки, недотроги, грубиянки, выскочки, истерички, мямли.

    Орфей. И вы сумеете сыграть все роли?

    Эвридика. Придется, любимый, иначе вас не удержишь, ведь вас будет тянуть ко всем женщинам сразу...

    Орфей. Но когда же вы будете сами собой? Вы меня пугаете.

    Эвридика. В промежутках. Пусть только выдастся минут пять свободных, я уж сумею.

    Орфей. Да это же будет собачья жизнь!

    Эвридика. Такова любовь!.. Собакам еще выпала легкая доля. Надо только дать себя немножко обнюхать, потом задумчиво протрусить несколько метров, делая вид, будто ничего не замечаешь. Насколько все у людей сложнее!

    Орфей (смеясь, привлекает ее к себе). Вы будете такой несчастной из-за меня!

    Эвридика (прильнув к нему). О да! Я буду совсем маленькой и совсем нетребовательной. Вы должны только позволить мне ночью спать у вас на плече, а днем все время держать мою руку в своей.

    Орфей. Я любил спать на спине поперек кровати. Любил долгие одинокие прогулки...

    Эвридика. Попробуем улечься рядышком поперек кровати, а во время прогулок я, если хотите, буду идти чуть позади. Не слишком далеко. Все-таки почти рядом! Но ведь я буду так сильно любить вас! И всегда буду верна вам, так верна... Вы должны только все время разговаривать со мной, чтобы я не успевала думать о всяких глупостях...

    Орфей (с минуту о чем-то молча мечтает, держа ее в своих объятиях. Шепотом). Кто вы? Мне кажется, я знаю вас очень давно.

    Эвридика. Зачем спрашивать, кто я? Как мало значит, кто мы такие...

    Орфей. Кто вы? Я прекрасно понимаю, что спрашивать поздно и теперь я уже не смогу вас бросить... Вы внезапно появились на этом вокзале. Моя скрипка сразу умолкла, и вот теперь вы в моих объятиях. Кто вы?

    Эвридика. Ведь и я тоже не знаю, кто вы. Но у меня нет желания расспрашивать вас. Мне хорошо. И этого достаточно.

    Орфей. Не знаю, почему мне вдруг стало страшно.

    Молодая девушка (проходя по перрону). Как? Ты все еще здесь? Матиас ждет тебя в зале ожидания в третьем классе. Если не хочешь неприятностей, крошка, тебе, пожалуй, лучше пойти туда... (Проходит.)

    Орфей (выпускает Эвридику из объятий). Кто такой Матиас?

    Эвридика (поспешно). Никто, мой любимый.

    Орфей. Вот уже третий раз вам говорят, что он вас ищет.

    Эвридика. Это актер нашей труппы. Так, никто. Он меня ищет. Ну и что тут такого, да, ищет. Может быть, ему надо мне что-то сказать.

    Орфей. Кто такой Матиас?

    Эвридика (кричит). Я не люблю его, дорогой мой, я никогда его не любила!

    Орфей. Он ваш любовник?

    Эвридика. О, сказать можно все что угодно, это ведь ничего не стоит, одно и то же слово может означать совсем разные вещи. Но я предпочитаю сказать вам правду сама и немедленно. Между нами все должно быть ясно до конца. Да, он мой любовник. (Орфей немного отступает.) О, не уходите. Как мне хотелось бы сказать вам, что я еще маленькая девочка, что я ждала вас. И что ваша рука первой коснется меня. Мне так хотелось бы сказать вам это, что мне даже кажется - пусть это глупо, - будто так оно и есть на самом деле.

    Орфей. И давно он ваш любовник?

    Эвридика. Не помню. Может быть, полгода. Я никогда его не любила.

    Орфей. Тогда зачем же?

    Эвридика. Зачем? О, не задавайте вопросов. Когда люди еще мало знакомы, когда не знают всего друг о друге, - кроме того, что могут сказать слова, - тогда вопросы страшное оружие...

    Орфей. Зачем? Я хочу знать.

    Эвридика. Зачем? Ну что ж, он был несчастен, а я так устала. Я была одинока. А он любил меня.

    Орфей. А до этого?

    Эвридика. До этого, любимый?

    Орфей. До него.

    Эвридика. До него?

    Орфей. У вас были другие любовники?

    Эвридика (с едва заметным колебанием). Нет. Никогда.

    Орфей. Значит, это он открыл вам любовь? Отвечайте. Почему вы молчите? Вы же сами сказали, что между нами должна быть только правда, что вы этого хотите.

    Эвридика (кричит в отчаянии). Да, но, любимый мой, я не знаю, что причинит вам меньше горя!.. Если я скажу, что это он, которого вы, вероятно, увидите, или другой, который был давно и с которым вы никогда не встретитесь...

    Орфей. Но ведь главное не в том, чтобы причинить мне меньше горя! Главное - знать правду!

    Эвридика. Ну так вот, когда я была совсем еще маленькой, один человек, иностранец, взял меня почти силой... Это длилось несколько недель, а потом он уехал...

    Орфей. Вы любили этого человека?

    Эвридика. Мне было больно, страшно, стыдно.

    Орфей (помолчав). Это все?

    Эвридика. Да, любимый. Вы сами видите, все было так глупо, так унизительно и совсем заурядно.

    Орфей (глухо). Я постараюсь никогда о них не думать.

    Эвридика. Да, мой любимый.

    Орфей. Постараюсь никогда не видеть их лиц рядом с вашим лицом, не замечать на вас их взглядов, их рук.

    Эвридика. Да, мой любимый.

    Орфей. Постараюсь не думать, что вы были с ними. (Снова обнимает ее.) Вот теперь все начинается заново. И я держу вас в своих объятиях.

    Эвридика (совсем тихо). Как хорошо в ваших объятиях. Словно в крепко запертом домике, затерянном среди огромного мира; в домике, куда никто никогда больше но сможет войти. (Он склоняется над ней.) В этом кафе?

    Орфей. Да. В этом кафе. Обычно мне бывало стыдно всякий раз, когда люди смотрели на меня, а сейчас я хочу, чтобы здесь было полно народу... Какая это будет прекрасная свадьба! В свидетели мы возьмем кассиршу, самого благородного официанта Франции и того скромного молодого господина в плаще, который притворяется, будто нас не видит, однако я уверен, он нас отлично видит. (Целует ее.)

    Молодой человек в плаще, который с самого начала действия молча сидел в глубине сцены, смотрит на них, тихо встает и, подойдя к ним ближе, прислоняется к колонне. Они его не замечают.

    Эвридика (внезапно высвобождается из объятий Орфея). Теперь отпустите меня. У меня еще есть кое-какие дела. Нет, ни о чем меня не спрашивайте. Выйдите отсюда на минутку, я потом позову вас. (Идет с Орфеем в глубь сцены, потом быстро возвращается к широко распахнутой на перрон двери. Останавливается на пороге и мгновение стоит неподвижно. Чувствуется, что она смотрит на кого-то, невидимого зрителям, и он тоже в молчании смотрит на нее. Внезапно жестко.) Войди. (Медленно, не сводя с нее взгляда, входит Матиас. Он останавливается на пороге.) Ты видел? Я поцеловала его. Я его люблю. Что тебе нужно?

    Матиас. Кто он?

    Эвридика. Не знаю.

    Матиас. Ты сошла с ума.

    Эвридика. Да, я сошла с ума.

    Матиас. Ты всю неделю избегаешь меня.

    Эвридика. Да, я всю неделю избегаю тебя; но не из-за него, я всего час как с ним знакома.

    Матиас (смотрит на Эвридику, ее взгляд пугает его; отступает). Что ты хочешь мне сказать?

    Эвридика. Ты сам знаешь, Матиас.

    Матиас. Эвридика, ты же знаешь, я не могу жить без тебя.

    Эвридика. Да, Матиас. Я люблю его.

    Матиас. Ты знаешь, пускай лучше я подохну на месте, но не стану жить один, без тебя, после того как ты была со мной. Я у тебя ничего не прошу, Эвридика, ничего, только бы не остаться одному...

    Эвридика. Я люблю его, Матиас.

    Матиас. Ты уже не можешь говорить ни о чем другом?

    Эвридика (тихо, неумолимо). Я люблю его.

    Матиас (резко поворачивается). Что ж, пусть будет по-твоему

    Эвридика (бежит вслед за ним). Послушай, Матиас, пойми же: я тебя очень люблю, только я люблю его...

    Уходят. Молодой человек в плаще смотрит им вслед. Он медленно идет за ними. С минуту сцена пуста. Слышно, как дребезжит звонок, потом вдали раздается гудок па­ровоза. Медленно входит Орфей, глядя, как удаляются Матиас и Эвридика. За ним под гудок паровоза и дребезжание звонка вваливается отец со своей арфой.

    Отец. Поезд подходит, сынок! На второй путь... Ты идешь? (Делает шаг, внезапно, с рассеянным видом.) Да, кстати, ты расплатился? По-моему, ты меня угощал.

    Орфей (тихо, не глядя на него). Я не еду, папа.

    Отец. Зачем вечно тянуть до последнего? Поезд будет здесь через две минуты, а ведь надо еще пройти туннель. Мы едва поспеем с этой арфой.

    Орфей. Я не поеду этим поездом.

    Отец. Как так ты не поедешь этим поездом? Скажи, пожалуйста, почему ты не поедешь этим поездом? Другого ведь не будет, а вечером мы хотели быть в Палавасе.

    Орфей. Ну и садись на этот поезд. Я не поеду.

    Отец. Вот еще новости! Что это с тобой?

    Орфей. Послушай, папа. Я тебя очень люблю. Я знаю, что ну­жен тебе, что это ужасно, но рано или поздно так должно было произойти. Я тебя покидаю...

    Отец (с видом человека, застигнутого врасплох). О чем это ты?

    Орфей (внезапно кричит). Ты прекрасно понял! Не заставляй повторять тебе все сначала, не разыгрывай трогательных сцен! Не задерживай дыхания, стараясь побледнеть; не вздумай дрожать и рвать на себе волосы! Все твои трюки я знаю наизусть. Они годились, пока я был мальчишкой. Теперь они уже не действуют. (Совсем тихо.) Я тебя покидаю, папа.

    Отец (внезапно меняет тактику, изображая теперь оскорбленное достоинство). Я отказываюсь слушать тебя, мой мальчик. Ты не в своем уме. Идем.

    Орфей. И оскорбленное достоинство не поможет. Повторяю, все твои трюки мне известны.

    Отец (уязвленный). Забудь о моих сединах, забудь о моих сединах! Я к этому привык... Но, повторяю, я отказываюсь тебя слушать. Кажется, ясно?

    Орфей. И все же придется меня выслушать, у тебя осталось всего две минуты чтобы понять, поезд уже дал гудок.

    Отец (разражается благородным смехом). Ха-ха-ха!

    Орфей. Я умоляю тебя, оставь этот благородный смех! Выслушай меня. Ты должен один сесть на этот поезд. Для тебя это единственная возможность приехать вовремя и получить место арфиста, которое тебе предлагали в Палавас-ле-Фло.

    Отец (взвизгивает). Но я ведь отказался от места! Из-за тебя отказался!

    Орфей. Скажешь, что передумал, что мы расстались и ты принимаешь их предложение. Может быть, Тортони еще но нашел арфиста. Он твой друг. И окажет тебе предпочтение.

    Отец (горько). О, ты ведь знаешь, чего это стоит - друзья, дети, все узы, которые считались священными! Рано или поздно остаешься с пустыми руками. Я на своей шкуре это испытал. Дружба Тортони, ха-ха-ха! (Снова благородный смех.)

    Орфей. Думаешь, он тебя не возьмет?

    Отец. Уверен, что откажет!

    Орфей. Но он же сам тебе предлагал...

    Отец. Да, предлагал, но я отклонил его предложение. Он испил чашу унижения до дна. Не забывай, что он итальянец. Эти люди не прощают обид.

    Орфей. И все же, папа, садись на этот поезд. Как только ты уедешь, я тут же позвоню в Палавас, в казино, и, клянусь тебе, уговорю его забыть о твоем отказе.

    Отец (испускает ужасный вопль, трудно даже предположить, что подобные звуки могут исходить из столь немощного тела). Никогда!

    Орфей. Не вопи! Он вовсе не плохой малый. Уверен, что он согласится.

    Отец. Никогда, слышишь! Никогда твой отец не унизится!

    Орфей. Но ведь это я буду унижаться! Скажу, что виноват я.

    Отец. Нет, нет. (Гудок приближающегося поезда. Нервно бросается к своим вещам.) Поезд, сынок, поезд! Кончай эту тягостную сцену, Орфей, я все равно ничего не понял. Поедем со мной, ты мне все по дороге объяснишь.

    Орфей. Я не могу ехать, папа. Может быть, потом я догоню тебя.

    Отец. Но зачем догонять, черт побери? У нас ведь два билета.

    Гудок паровоза.

    Орфей. Я сейчас позвоню в Палавас. (Направляется к кассе.) Нельзя ли отсюда позвонить, мадам?

    Отец (перехватывает его). Послушай, сынок, не звони этому типу. Лучше уж я сразу тебе все скажу. Место арфиста...

    Орфей. Да.

    Отец. Ну так вот, Тортони мне его никогда и не предлагал.

    Орфей. Как так?

    Отец. Я говорил об этом, чтобы придать себе весу в твоих глазах. Я сам прослышал, что место свободно, и умолял его взять меня. Он отказался.

    Орфей (после небольшой паузы). Ах вот как... (Тихо.) А я надеялся, что ты получишь место. Жаль. Это бы все уладило.

    Пауза.

    Отец (тихо). Я стар, Орфей...

    Снова гудок паровоза.

    Орфей (внезапно в каком-то лихорадочном возбуждении). И все-таки садись на этот поезд, папа, умоляю тебя; все-таки поезжай в Палавас-ле-Фло. Там столько кафе, сейчас как раз сезон, поверь мне, ты сможешь заработать себе на жизнь.

    Отец. С одной арфой... да ты смеешься!

    Орфей. Но ведь людям как раз больше всего нравится арфа. Это такая редкость. А на скрипке в кафе играет любой попрошайка. Ты сам не раз говорил, что только благодаря арфе мы похожи на артистов.

    Отец. Конечно, но ты так хорошо играешь на скрипке, к тому же женщины находят, что ты молод, мил, и вот они толкают кавалеров локтем в бок, чтобы те положили на тарелку двадцать су. Для меня одного они и пальцем не пошевельнут.

    Орфей (с деланным смехом). Да что ты, папа, а женщины зрелого возраста! О, ты старый Дон-Жуан, и сам прекрасно это знаешь.

    Отец (бросает взгляд на кассиршу, которая только что так унизила его, поглаживает рукой лысину). Между нами говоря, Дон-Жуан только для трактирных служанок, да и то... для тех, что поуродливей.

    Орфей. Ну, ты преувеличиваешь, папа, ты еще пользуешься успехом!

    Отец. Да, по моим рассказам, но на самом-то деле не всегда все так и происходит. И потом, вот еще что, сынок, я никогда раньше тебе этого не говорил, ведь я сам обучал тебя музыке, к тому же я твой отец и у меня есть своя гордость... Не знаю, заметил ли ты, но я... я очень плохо играю на арфе.

    Нависает страшная тишина.

    Орфей (опускает голову. Он не в силах сдержать улыбки). Этого нельзя не заметить, папа.

    Отец. Вот видишь, ты сам признаешь...

    Снова воцаряется тишина, гудок паровоза слышится совсем близко.

    Орфей (внезапно трясет отца за плечи). Папа, я больше ничем не могу тебе помочь. Будь я богат, я дал бы тебе денег, но у меня их нет. Садись на этот поезд, оставь себе все, что у нас есть, и желаю тебе удачи. Ничего другого я тебе сказать не могу.

    Отец. А еще совсем недавно ты говорил, что не сможешь бросить меня!

    Орфей. Да, недавно. А теперь могу. (Слышно, как поезд подходит к перрону.) Твой поезд. Скорее, бери арфу! Отец (все еще не сдается). Ты встретил кого-то, да?

    Орфей. Да, папа.

    Отец. Ту девочку, которая спросила меня, кто играл на скрипке, да?

    Орфей (стоя на коленях перед чемоданами). Да, папа. (Вынимает кое-какие вещи из одного чемодана и перекладывает в другой.)

    Отец. Я тут разговорился с этими людьми. Знаешь, она комедианточка, труппа у них самая жалкая, играют где попало. Эта девка тебя оберет.

    Орфей. Да, папа! Поторопись...

    Отец (тоже на коленях роется в чемоданах). И подумать только, я нашел тебе чудесную девушку - сложена, как богиня, получила первую премию Марсельской консерватории, да еще с греческим профилем. Пианистка! Мы составили бы трио. Я бы играл на виолончели... Я от тебя никак этого не ожидал, Орфей!

    Орфей. И я тоже, папа. Торопись.

    Отец. Я прокляну тебя! Тебе это дорого обойдется.

    Орфей. Да, папа.

    Отец (встает). Смейся, смейся! У меня есть лотерейный билет, я могу не сегодня-завтра выиграть по нему, а тебе ничего не достанется!

    Орфей (невольно смеется, обнимает его за плечи). Папа, старенький мой папа, ужасный мой папа. Я все-таки очень тебя люблю, но ничем больше не могу тебе помочь.

    Громкоговоритель (за сценой). Пассажиры, отъезжающие на Безье, Монпелье, Сет, Палавас-ле-Фло, просим занять свои места.

    Орфей. Скорее, а то опоздаешь. Значит, берешь арфу и большой чемодан. У меня двести франков, остальное оставь себе.

    Отец. Пожалуйста, не разыгрывай великодушия, там не так уж много.

    Громкоговоритель. Пассажиры, отъезжающие на Безье, Монпелье, Сет, Палавас-ле-Фло, просим занять свои места.

    Отец (неожиданно). Как ты думаешь, вернут мне деньги за твой билет?

    Орфей (обнимая его). Не знаю. Знаешь, папа, я счастлив. Я люблю ее. Я тебе напишу. Ты хоть порадуйся тому, что я счастлив, мне так хочется жить!

    Отец. Мне одному ни за что не унести все это.

    Орфей. Я тебе помогу, возьмешь носильщика.

    Отец (с порога выкрикивает сыну смешные проклятия, при этом часть свертков падает). Ради какой-то девки ты бросаешь родного отца! Ради девки, которая, может, тебя и не любит вовсе!

    Орфей. Я так счастлив, папа!

    Голоса (за сценой). По вагонам! По вагонам! По вагонам!

    Отец (уходя). А мне одно остается - подохнуть!

    Орфей (подталкивая его). Быстрей, быстрей, папа!

    Уходят. Свистки, хлопанье дверей, дым. И сразу же слышно, как поезд трогается. Входит Эвридика с небольшим чемоданчиком, усаживается в уголке, маленькая, незаметная. Орфей возвращается. Подходит к ней. Она смотрит на него.

    Орфей. Ну вот. Все уладилось.

    Эвридика (каким-то странным голосом). И у меня тоже все уладилось.

    Орфей (опускает голову). Простите меня. Он немножко смешон. Это мой отец.

    Эвридика. Не надо просить у меня прощения. Дама, которая только что ворковала о любви, моя мать. Я не решалась сказать вам это.

    Они стоят лицом к лицу, нежно улыбаются друг другу.

    Орфей. Я рад, что и вам тоже было стыдно. Выходит, мы с вами вроде как родные братья.

    Эвридика (улыбаясь). Я так и вижу, как вы, совсем еще малыш, тащитесь за ним со своей скрипкой...

    Орфей. Он играл в оркестре, но уже заставлял меня пиликать в кафе, между столиками. Однажды нас задержал полицейский. Отец стал плести, что он, мол, родственник министра и полицейскому это даром не пройдет. Полицейский насмехался над ним. Мне было тогда лет десять, и я горько плакал. Мне было ужасно стыдно. Я не сомневался, что меня ждет каторга.

    Эвридика (кричит со слезами на глазах). О мой любимый, а меня не было рядом! Я взяла бы вас за руку, пошла бы вместе с вами в участок. Объяснила бы вам, что это совсем не так страшно. Ведь я в десять лет уже знала все.

    Орфей. Он тогда играл на тромбоне. На каких только инструментах он, бедняга, не пытался играть - и все неудачно. «Я сын тромбониста», - говорил я у входа и проскальзывал в кино, где он выступал... «Тайны Нью-Йорка» - о, это было замечательно!..

    Эвридика. А «Белозубая маска»! Бывало, в четвертой части горло перехватывало от ужаса... Как бы мне хотелось сидеть рядом с вами на жестких откидных креслах... Вместе есть мандарины в антракте, узнавать у вас, правда ли, что кузен прекрасной Пирл Уайт предатель и догадался ли обо всем тот китаец... Как бы мне хотелось, чтоб мы росли с вами вместе. Какая жалость!..

    Орфей. А теперь все это кануло в прошлое. И ничего не вернешь. Мандарины давно очищены, кино выкрашено в другой цвет, а героиня уже старуха.

    Эвридика (тихо). Это несправедливо...

    Звонок, гудок приближающегося поезда.

    Громкоговоритель. Пассажиры, отъезжающие на Тулузу, Безье, Каркассон, посадка с седьмого пути. Поезд прибывает на станцию.

    Другой громкоговоритель (повторяет вдали). Пассажиры, отъезжающие на Тулузу, Безье, Каркассон, посадка с седьмого пути. Поезд прибывает на станцию.

    В широко распахнутую дверь на перрон проходят актеры труппы со своими чемоданами.

    Первая девушка. Быстрее, милочка. Нам придется стоять всю дорогу. Ну, конечно, звезды едут во втором классе. Интересно, кто доплачивает за их билеты, скажи, кто?

    Вторая девушка (продолжая свой рассказ). Ну так вот, знаешь, что она мне сказала? Сказала: а мне наплевать. Уж я за себя постою...

    Проходят. Входят мать и Венсан, нагруженные шляпными картонками, саквояжами.

    Мать. Венсан, котик, где большой чемодан и зеленая картонка?

    Венсан. У меня. Иди быстрее.

    Мать. Будь осторожен, ремень ослабел. Помню, в Буэнос-Айресе шляпная картонка Сары раскрылась на перроне. Страусовые перья валялись повсюду, даже на рельсах...

    Проходят. Вслед за ними идет отдувающийся толстяк, он кричит кому-то идущему сзади.

    Дюлак. Быстрее, черт тебя побери, быстрее! И проверь вещи в багажном вагоне, чертов осел! Садись в хвост. Мы поедем в головных вагонах.

    Эвридика (тихо). Вот они проходят перед нами, все действующие лица моей жизни...

    Наконец, по сцене пробегает, не в силах бежать, жалкий, смешной молоденький администратор, он тащит слишком много чемоданов и свертков, которые то и дело падают у него из рук. И все это под аккомпанемент гудков приближающегося поезда и отдаленных криков.

    Эвридика (тихо, Орфею). Закройте дверь. (Орфей закрывает дверь, и сразу со всех сторон их обступает тишина.) Ну вот. Теперь мы одни на целом свете.

    Громкоговоритель (где-то вдалеке). Пассажиры, отъезжаю­щие на Тулузу, Безье, Каркассон, посадка с седьмого пути. Поезд прибывает на станцию.

    Орфей тихо подходит к Эвридике. Грохот поезда, прибывающего на станцию, и вдруг - крик, крик, переходящий в вопль, который все растет и вдруг сменяется зловещей тишиной. Кассирша встает со своего табурета, пытаясь разглядеть, что произошло. По сцене пробегает официант.

    Официант (кричит им на ходу). Кто-то бросился под скорый, какой-то молодой человек!

    По перрону бегут люди. Орфей и Эвридика стоят лицом к лицу, не смея взглянуть друг на друга, не произнося ни слова: На перроне появляется молодой человек в плаще; он входит, закрывает дверь, смотрит на них.

    Эвридика (тихо). Я ничего но могла поделать, я любила тебя, а его не любила.

    Пауза, они смотрят прямо перед собой.

    Молодой человек (подходит к ним; бесстрастным голосом, не сводя с них взгляда). Он бросился под паровоз. Он умер сразу, от удара.

    Эвридика. Какой ужас!

    Молодой человек. Нет, он выбрал вовсе не плохой способ. Яд действует медленно, от него долго мучаются. И потом рвота, судороги - все это омерзительно. И снотворное то же самое - некоторые люди думают, что они заснут, и все. Просто смешно! Умирают с икотой, с дурными запахами. (Подходит ближе, спокойный, улыбающийся.) Поверьте мне... легче всего, когда очень устал, когда долго шел и шел с одной и той же неотвязной мыслью, легче всего - скользнуть в воду, как в мягкую постель... Задыхаешься, но не больше секунды, зато какие великолепные видения... А потом засыпаешь. Наконец-то!

    Эвридика. Вы думаете, ему было не больно умирать?

    Молодой человек. Умирать никогда не больно, мадемуазель. Смерть никогда не причиняет боли. Смерть ласкова... Это жизнь причиняет нам муки, когда мы принимаем разные яды, наносим себе неумелые раны. Остатки жизни. Надо смело довериться смерти, как другу. Как другу с нежной и сильной рукой.

    Орфей и Эвридика стоят, прижавшись друг к другу.

    Эвридика (тихо, как бы оправдываясь). Мы не могли поступить иначе. Мы любим друг друга.

    Молодой человек. Да, я знаю. Я вот тут слушал ваш разговор. Красивый молодой человек и красивая девушка! И готовы сыграть свою роль до конца, не плутуя. Без мелких уступок комфорту, обыденщине, которые сулят любовникам долгую благополучную жизнь. Два отважных зверька, с гибкими членами, с крепкими зубами, готовые сражаться, как и подобает, до самой зари и пасть вместе от ран.

    Эвридика (шепотом). Но, мсье, мы не знаем вас.

    Молодой человек. А я вас знаю. И очень рад нашей встрече. Вы едете вместе? Сегодня вечером только один поезд. На Марсель. Вы поедете?

    Орфей. Да, конечно.

    Молодой человек. Я тоже еду туда. Возможно, я еще буду иметь удовольствие встретиться с вами. (Кланяется и уходит.)

    Орфей и Эвридика поворачиваются лицом друг к другу. Они стоят, такие маленькие среди большого, пустынного зала.

    Орфей (тихо). Любовь моя.

    Эвридика. Бесценная моя любовь.

    Орфей. Вот и начинается наша история...

    Эвридика. Мне чуточку страшно... Добрый ты? Или злой? Как тебя зовут?

    Орфей. Орфей. А тебя?

    Эвридика. Эвридика.

    Занавес.

    Действие второе

    Номер в провинциальной гостинице, большой, темный и грязный. Слишком высокие потолки тонут во мраке, пыльные двойные занавеси, большая железная кровать, ширма, скудное освещение. Орфей и Эвридика лежат одетые на кровати.

    Орфей. Подумать только, что все могло сорваться. Стоило тебе пойти направо, а мне налево. Да что там! Стоило пролететь птице, вскрикнуть ребенку, и ты на секунду отвернулась бы. И я сейчас вместе с папой пиликал бы на скрипке в Перпиньяне, на террасе кафе.

    Эвридика. А я сегодня вечером играла бы в Авиньонском театре, в «Двух сиротках». Две сиротки - это мы с мамой.

    Орфей. Я думал ночью, сколько понадобилось счастливых совпадений, чтобы мы встретились. Думал о маленьких незнакомых друг другу мальчике и девочке, которые в один прекрасный день, за много лет до встречи, направились к затерянной провинциальный станции... Ведь мы могли не узнать друг друга, перепутать день или станцию.

    Эвридика. Или встретиться совсем еще маленькими, когда родители, взяв нас за руки, насильно увели бы за собой.

    Орфей. Но, к счастью, мы не перепутали ни день, ни час. Ни разу за весь этот долгий путь мы не запоздали. О, мы страшно сильные!

    Эвридика. Да, любимый.

    Орфей (могучий и снисходительный). Вдвоем мы в сто раз сильнее всего на свете!

    Эвридика (глядя на него с легкой улыбкой). О мой герой! Но вчера, входя в эту комнату, ты так боялся.

    Орфей. Вчера мы еще не были сильнее всех. Мне страшно было вверить нашу любовь во власть этой последней жалкой случайности.

    Эвридика (тихо). На свете есть много таких вещей, которых лучше бы не было совсем, но ничего не поделаешь, они рядом - огромные и невозмутимые, как море.

    Орфей. Подумать только, - а что, если бы вчера, выйдя из этой комнаты, мы остались бы никем друг для друга - даже не братом и сестрой, как вот сейчас, - никем, двумя улыбающимися врагами, вежливыми и отчужденными, разговаривающими о посторонних вещах. О, я ненавижу любовь...

    Эвридика. Тсс. Нельзя так говорить...

    Орфей. Теперь мы хоть знаем друг друга. Наше плечо помнит тяжесть отуманенной сном головы, мы помним, как звенит наш смех. Теперь у нас есть воспоминания, они нам защита.

    Эвридика. Позади целый вечер, целая ночь и целый день - как мы богаты!

    Орфей. А еще вчера у нас ничего не было; мы ничего не знали и наугад вошли в эту комнату под взглядом страшного усатого коридорного, который не сомневался, что мы будем заниматься любовью. И мы стали торопливо раздеваться, стоя друг перед другом...

    Эвридика. Ты словно сумасшедший разбросал одежду по всей комнате...

    Орфей. Ты вся дрожала. И никак не могла расстегнуть пуговички на платье, а я смотрел, как ты рвала их, и не двигался с места. А потом, когда ты была уже совсем нагая, тебе вдруг стало стыдно.

    Эвридика (опуская голову). Я подумала, что кроме всего должна быть еще и красивой, а я уже не была в этом уверена.

    Орфей. Мы долго стояли друг перед другом, не смея ничего сказать, не смея пошевелиться... Мы были такими несчастными, такими нагими, и было так несправедливо, что мы должны сразу рискнуть всем, даже той нежностью, от которой у меня внезапно перехватило горло, когда я заметил на твоем плече маленький красный прыщик.

    Эвридика. А потом все стало просто и легко...

    Орфей. Ты положила голову мне на плечо и уснула. А я, я неожиданно почувствовал себя сильным, оттого что ощущал тяжесть твоей головы на своем плече. Мне чудилось, что мы лежим голые на песчаном берегу, моя нежность, подобно морскому приливу, постепенно заливает наши распростертые тела... Как будто и впрямь нужны были и эта борьба и наша нагота на скомканной постели, чтобы мы могли действительно сродниться, как два брата.

    Эвридика. О любимый мой, ты думал обо всем этом и не разбудил меня...

    Орфей. Но ты во сне сказала мне нечто такое, на что я не мог ответить.

    Эвридика. Я разговаривала? Я всегда разговариваю во сне. Надеюсь, ты не слушал?

    Орфей (улыбаясь). Слушал.

    Эвридика. Видишь, какой ты предатель! Вместо того чтобы честно спать, как я, ты за мной шпионил. Разве я могу знать, о чем говорю, когда сплю?

    Орфей. Я разобрал только два слова. Ты так мучительно вздохнула. Чуть скривила губы и сказала: «Как трудно».

    Эвридика (повторяет). Как трудно...

    Орфей. Отчего тебе было так трудно?

    Эвридика (с минуту молчит, не отвечая, потом качает головой; быстро, слабым голоском). Не знаю, любимый. Это было во сне.

    В дверь стучат, и почти тотчас же. входит коридорный. У него пышные седоватые усы, странная внешность.

    Коридорный. Мсье звонили?

    Орфей. Нет.

    Коридорный. А-а! Мне послышалось, что мсье звонили. (Секунду стоит в нерешительности, потом выходит со словами.) Извините, мсье.

    Эвридика (едва он вышел). Ты думаешь, они настоящие?

    Орфей. Что?

    Эвридика. Его усы.

    Орфей. Конечно. Они кажутся приклеенными. А ведь известно, что только приклеенные усы и бороды кажутся настоящими.

    Эвридика. Но вид у него совсем не такой благородный, как у вчерашнего официанта из вокзального буфета.

    Орфей. Того, что из «Комеди Франсэз»? Да, но в его благородстве было что-то нарочитое. В сущности, несмотря на величественные манеры, он рохля. Уверяю тебя, этот гораздо загадочнее.

    Эвридика. Да. Даже чересчур. Я не люблю людей чересчур загадочных. Я его немного боюсь. А ты нет?

    Орфей. Немного, только я не решался сказать тебе это.

    Эвридика (прижимаясь к нему). О мой любимый, обнимемся покрепче! Какое счастье, что нас двое.

    Орфей. В нашей истории уже есть действующие лица... Вот эти двое - благородный рохля и странный усач - и прекрасная кассирша с огромным бюстом...

    Эвридика. Как жаль, что прекрасная кассирша так ничего и не сказала нам!

    Орфей. В каждой истории имеются такие вот безмолвные персонажи. Она ничего не сказала, но все время смотрела на нас, и если бы не осталась теперь навеки немой, чего бы только она не порассказала нам про нас!..

    Эвридика. А железнодорожник на станции?

    Орфей. Заика?

    Эвридика. Да, прелестный маленький заика. До чего он был маленький и милый с толстой цепочкой от часов и красивой фуражкой! Так и хотелось взять этого крошку за ручку и повести в кондитерскую угостить пирожными.

    Орфей. Помнишь, как он перечислил нам все станции, где мы не должны пересаживаться, чтобы мы, упаси боже, не ошиблись и запомнили, на какой станции нам действительно надо пересесть!

    Эвридика. О милый маленький заика! Уж он, конечно, принес нам счастье. Но другой - чудовище, грубиян, этот контролер...

    Орфей. А, тот болван. Тот, который никак не хотел понять, что, имея на руках один билет третьего класса до Перпиньяна и еще один билет третьего класса до Авиньона, мы хотим доплатить за два билета второго класса до Марселя?

    Эвридика. Да, тот самый. До чего же он был уродливый, до чего тупой, жадный и самодовольный. А эти противные щеки, такие пухлые, набитые бог знает чем, гладко выбритые, румяные, свисали прямо на целлулоидный воротничок.

    Орфей. Это наш первый злодей. Наш первый предатель. Увидишь, будут и другие... Счастливые истории всегда кишат предателями.

    Эвридика. Но от него я отказываюсь! Я прогоняю его. Скажи ему, что я прогнала его! Я не желаю, чтобы в наши с тобой воспоминания затесался такой болван.

    Орфей. Слишком поздно, любимая. У нас уже нет права прогонять кого бы то ни было.

    Эвридика. Значит, этот гнусный, самодовольный толстяк так на всю жизнь и войдет в наш первый день?

    Орфей. На всю жизнь.

    Эвридика. А та мерзкая старуха в трауре, которой я показала язык, та, что бранила свою худенькую служанку? Неужели она тоже останется в нашем первом дне навсегда?

    Орфей. Навсегда, так же, как девочка в поезде, которая не сводила с тебя глаз, и большая собака, которая упорно желала идти за тобой, как все наши милые персонажи.

    Эвридика. А нельзя ли сохранить в своих воспоминаниях о первом дне только ту большую собаку, девочку и цыганок, которые танцевали на ходулях вечером на площади, и, скажем, еще славного маленького заику?.. Значит, по-твоему, нельзя выбросить плохих персонажей и оставить только хороших?

    Орфей. О, это было бы слишком прекрасно.

    Эвридика. Ты думаешь, нельзя даже пытаться представить их себе не такими уродливыми, хотя бы на один только первый день... Сделать контролера не таким самодовольным, ту противную богатую старуху не такой желчной, не такой лицемерной, или хотя бы пусть служанка будет немножко потолще, чтобы ей не так тяжело было таскать сумки с провизией?

    Орфей. Это невозможно. Теперь все они уже прошли, и добрые и злые. Они уже совершили свой пируэт в твоей жизни и произнесли свою реплику... И такими останутся в тебе навсегда.

    Пауза.

    Эвридика (внезапно). Значит, если ты, предположим, в своей жизни видел много уродливого, это все остается в тебе?

    Орфей. Да.

    Эвридика. Так и лежат рядышком, аккуратно разложены по полочкам все гнусные картины, все люди, даже те, которых ты ненавидел, даже те, от которых бежал? А все пошлые слова, услышанные тобой, значит, они хранятся в глубине души? И, значит, любой твой жест твоя рука и поныне помнит?

    Орфей. Да.

    Эвридика. Ты уверен, что даже те слова, которые были произнесены помимо нашей воли и которые уже нельзя вернуть, что и они тоже все еще у нас на устах, когда мы говорим?

    Орфей (хочет обнять ее). Ну да, моя глупышка...

    Эвридика (высвобождаясь). Подожди, не обнимай меня. Лучше объясни. Это все на самом дело, то, что ты мне сейчас говорил или только ты так думаешь? Есть кроме тебя и другие люди, которые так говорят?

    Орфей. Конечно.

    Эвридика. Ученые? Ну те, кто обязан разбираться в таких вещах, те, кому можно верить?

    Орфей. Да.

    Эвридика. Выходит, человек никогда не бывает один, раз все это мельтешит вокруг. Никогда не бывает искренен, даже если изо всех сил хочет этого... Если все слова остаются с тобой и все гнусные взрывы смеха, если все руки, которые касались тебя, все еще липнут к твоей коже, значит, никогда не сможешь стать иной?

    Орфей. Что ты тут сочиняешь?

    Эвридика (после паузы). Скажи, по-твоему, даже если еще ребенком знаешь, что придет день и тебе необходимо будет стать совсем чистой, совсем честной, то все равно и тогда ничего нельзя изменить? А если об этом рассказываешь? Если говоришь, я сделала то-то, я произнесла или выслушала такое-то слово, я кому-то позволила... (Останавливается.) Когда рассказываешь о таких вещах другому человеку, ну, например, тому, кого любишь... как они считают, твои ученые, может ли это убить все то, что толпится вокруг нас?

    Орфей. Да. Они называют это исповедоваться. Считается, что после этого ты вымыт до блеска, весь так и сверкаешь...

    Эвридика. Вот как! И они в этом совершенно уверены?

    Орфей. Они говорят, что да.

    Эвридика (после минутного размышления). Да-да, но что, если они заблуждаются или говорят просто для того, чтобы выведать всю подноготную, что, если от признания все это оживает с удвоенной силой, станет вдвойне живучим; что, если и другой человек отныне будет все время вспоминать об этом... Скажи своим ученым, что я им не верю, что, по-моему лучше уж ничего не говорить... (Орфей смотрит на нее. Замечает это и добавляет поспешно, прильнув к нему.) Или же, любимый, если все так просто, как было вчера у нас с тобой, лучше рассказать обо всем, как я.

    Коридорный стучится в дверь и входит.

    Коридорный. Мсье звонил?

    Орфей. Нет.

    Коридорный. О, прошу прощения. (Делает шаг к двери, с порога.) Должен сказать, мсье, что звонок не работает и что если мсье хочет позвонить, то лучше просто позвать.

    Орфей. Хорошо.

    Коридорный (хотел было уйти, но передумал, прошел, через комнату к окну и стал сдвигать и раздвигать шторы). Зато шторы в полном порядке.

    Орфей. Мы видим.

    Коридорный. Есть номера, где, наоборот, звонок работает, а шторы нет. (Собираясь уходить.) Но все же, если мсье пытался их раздвинуть, а они не действовали, мсье достаточно было позвонить... (останавливается) позвать, наконец, потому что, как я уже говорил мсье, звонок... (Разводит руками и выходит.)

    Орфей. Вот наш первый странный персонаж. Будут еще и другие. Впрочем, этот, должно быть, честный, бесхитростный овернец.

    Эвридика. О нет! Он все время смотрел на меня. Разве ты не заметил, что он все время смотрел на меня?

    Орфей. Тебе почудилось.

    Эвридика. Нет, мне больше нравился другой, гораздо больше нравился другой- из «Комеди Франсэз»... Сразу чувствуешь, что он никогда не будет слишком опасен, даже в трагедии...

    Коридорный стучится и снова входит. Чувствуется, что он стоял за дверью.

    Коридорный. Прошу прощения. Я позабыл сказать мсье, что хозяйка просила его спуститься вниз: в карточке, которую вы заполнили, чего-то не хватает. Хозяйка должна отдать ее сегодня вечером.

    Орфей. Нужно спуститься немедленно?

    Коридорный. Да, мсье, если возможно.

    Орфей. Хорошо. Иду. А ты пока что оденься, мы пойдем пообедаем.

    Коридорный открывает дверь, пропуская Орфея, и выходит за ним, но почти тотчас же возвращается, подходит к Эвридике, которая уже встала.

    Коридорный (протягивая ей конверт). Вам письмо. Я должен был передать его вам с глазу на глаз. Хозяйки в конторе нет. Я солгал. Тут всего один этаж. У вас только полминуты, чтобы прочесть письмо. (Стоит перед Эвридикой. Она слегка дрожит, когда берет письмо, распечатывает его, читает и, не изменившись в лице, разрывает, потом идет к корзинке и выбрасывает клочки.) Только не в корзину. (Идет к корзинке, становится на колени, собирает клочки бумаги, запихивает их в карман своей куртки.) Давно вы знакомы?

    Эвридика. Один день.

    Коридорный. Обычно еще самая хорошая пора.

    Эвридика. Да, обычно.

    Коридорный. Нагляделся я на всех спавших в этой комнате, на этой кровати, как вот вы недавно. И не только на красивых. На чересчур толстых и чересчур худых, на уродов. И все слюнявили «любовь наша, любовь». Порой, когда, как вот сейчас, наступает вечер, мне кажется, что я вижу их всех вместе. Вся комната кишит ими. Да, не так уж это красиво - любовь.

    Эвридика (еле слышно). Нет.

    Орфей (входя). Вы все еще здесь?

    Коридорный. Нет, мсье. Я ухожу.

    Орфей. Хозяйки внизу не оказалось.

    Коридорный. Должно быть, я замешкался, когда шел предупредить мсье. У нее не хватило терпения подождать. Ничего, мсье, можно отложить до вечера. (Еще раз оглядывает их обоих и уходит.)

    Орфей. Что он тут делал?

    Эвридика. Ничего. Рассказывал о тех парочках, которые прошли перед ним в этой комнате.

    Орфей. Весело, нечего сказать!

    Эвридика. Говорил, что иногда ему чудится, будто он видит их всех вместе. Вся комната кишит ими.

    Орфей. И ты слушала подобный вздор?

    Эвридика. Может быть, это совсем не вздор. Ведь ты сам сказал, ты, которому все известие, что те, кого мы прежде знали, продолжают жить в нашей памяти. Может быть, и у комнат тоже есть своя память... Все те, кто прошел через эту комнату, они здесь, вокруг нас, сплетенные в объятии, и чересчур толстые, и чересчур худые, и уроды.

    Орфей. Глупышка.

    Эвридика. Постель полна ими; как безобразны их движения.

    Орфей (пытаясь увести ее). Пойдем обедать. Улица вся розовая от первых фонарей. Зайдем в маленькое бистро, где пахнет чесноком. Кстати, ты будешь пить из рюмки, которой уже касались тысячи губ, и тысячи толстых задов, протиравших обитый плюшем диванчик, продавили для тебя местечко, где тебе все же будет уютно. Ну идем же.

    Эвридика (сопротивляясь). Ты смеешься, ты все время смеешься. Ты такой сильный.

    Орфей. Со вчерашнего вечера! Герой!.. Ты же сама мне сказала.

    Эвридика. Да-да, герой, который ничего не слышит, ничего не чувствует, который уверен в себе и идет вперед напролом, не оглядываясь. О, еще бы, вам легко, - теперь, когда вы взвалили все бремя на меня... Вы тут разглагольствуете бог знает о чем, вы воскрешаете - и как раз в тот момент, когда этого совеем не ждешь, - все грязные парочки, которые копошились в этих четырех стенах, вы пачкаете нас липкой смолой истасканных слов, а потом и в ус не дуете. Вы отправляетесь обедать, объявив: все хорошо, зажглись огни, пахнет чесноком.

    Орфей. Ты и сама скажешь это через минуту. Пошли, уйдем отсюда.

    Эвридика. Для меня все хорошее кончилось. Нет больше хороших запахов. Как все было мимолетно...

    Орфей. Да что с тобой? Ты вся дрожишь.

    Эвридика. Да, дрожу.

    Орфей. Ты побледнела.

    Эвридика. Да.

    Орфей. Почему у тебя такие глаза? Я никогда не видел у тебя таких глаз. (Хочет привлечь ее к себе, она отворачивается.)

    Эвридика. Не смотри на меня. Когда ты смотришь на меня, твой взгляд меня волнует. Словно ты положил мне руки на бедра и проник в меня, как пламень. Не смотри на меня.

    Орфей. Я со вчерашнего дня смотрю на тебя. (Привлекает ее к себе; она уступает.)

    Эвридика (побежденная, прижавшись к нему, шепчет). Знаешь, ты сильный... На вид ты просто худенький мальчуган, а ты сильнее всех на свете. Когда ты играешь на скрипке, как вчера на том вокзале, или когда ты говоришь, я чувствую себя маленькой змейкой... И мне остается только одно - тихонько приползти к тебе.

    Орфей (заключив Эвридику в объятия, согревает ее). Хорошо ли тебе, милая змейка?

    Эвридика. Порой, когда ты молчишь, мне кажется, я свободна, как прежде. И я целую минуту изо всех сил дергаю за нитку. Но вот ты опять заговорил, нитка наматывается на катушку, я снова в западне, и я счастлива...

    Орфей. Ты змейка, которая слишком много размышляет. А змейки должны просто греться на солнышке, пить молочко, которое им приносят, и мирно мурлыкать.

    Эвридика (тихонько). Это котята мурлычут.

    Орфей (гладит ее по голове). Не важно, мурлычь себе на здоровье, я с тобой.

    Эвридика. Ты предатель. Ты нежно треплешь меня по голове, и я засыпаю под твоим ласковым солнышком.

    Орфей. И говоришь: «Как трудно».

    Эвридика (внезапно кричит, высвобождаясь из его объятий). О, любимый!

    Орфей. Да.

    Эвридика. Я боюсь, это будет слишком трудно.

    Орфей. Что - это?

    Эвридика. В первый день все кажется таким легким. В первый день только и знай придумывай. Ты уверен, что мы не придумали все это?

    Орфей (обхватывает руками ее голову). Я твердо уверен, что я тебя люблю и что ты меня любишь. И уверенность моя тверда, как камень, как все, что из дерева и из железа.

    Эвридика. Да, но, может быть, ты вообразил меня другой. А потом, когда ты взглянешь мне в лицо и увидишь меня такой, какая я есть...

    Орфей. Я со вчерашнего дня смотрю в твое лицо. Слушаю, как ты разговариваешь во сне.

    Эвридика. Да, но я сказала тебе совсем немного. А если сегодня вечером я снова усну и скажу все?

    Орфей. Все! Что - все?

    Эвридика. Старые прилипшие слова, старые истории. Или вдруг кто-нибудь, одно из действующих лиц, придет и скажет тебе...

    Орфей. Что они могут мне сказать о тебе? Теперь я знаю тебя лучше, чем они.

    Эвридика. Ты думаешь? (Поднимает голову и смотрит на Орфея, который продолжает все с большим воодушевлением.)

    Орфей. Мой милый солдатик. Я хорошо узнал тебя за весь тот день, что ты была у меня под началом. До чего я был отвратителен вчера, когда разыгрывал из себя командира. «Быстрее, поезд подходит. Садись в последний вагон. Займи места, я пойду за подушками. Просыпайся, уже Марсель. Пора выходить. Держись, гостиница далековато от станции, но у нас нет денег на такси...». И оглушенный солдатик, у которого глаза еще слипались от сна, с бодрой улыбкой хватал чемоданы. И ать-два, ать-два, храбро шагал во мраке за своим капитаном... Подумать только, вдруг бы я нарвался на даму в шляпке с перьями, на высоких цокающих каблучках! Да я умер бы от страха, когда просил номер в гостинице. А в вагоне, под взглядами всех этих мужчин, которые притворялись, что спят, а сами мысленно раздевали тебя... Как знать? Быть может, она улыбнулась бы, быстро стянула с себя юбочку, потом уронила головку на плечо, втайне довольная, что все купе, хоть и притворяется спящим, желает ее... О, я умер бы от стыда... Но мой молчаливый солдатик, сидевший рядом со мной, сразу стал как деревянный. Ноги ловко поджаты, юбка загадочным образом удлинилась, руки спрятаны, вся застыла, как изваяние. Маленькая, незрячая мумия, и разочарованные соседи, которые притворялись спящими, постепенно забыли о ней и захрапели один за другим. А я даже не поблагодарил тебя.

    Эвридика (тихо, опустив голову). Не надо.

    Орфей. Я не поблагодарил тебя и за твое мужество...

    Эвридика (еле слышно). За какое мужество?

    Орфей. За те дни - а они не за горами, - когда вместо обеда мы закурим последнюю сигарету, которой будем затягиваться по очереди. За выставленные в витринах платья, мимо которых ты будешь проходить, словно бы не замечая их; за насмешливых продавцов, злых хозяек гостиниц, консьержек... Я не поблагодарил тебя за аккуратно застеленные кровати, за чисто подметенные комнаты, за вымытую посуду, за покрасневшие руки и рваные перчатки, за запахи кухни в твоих волосах. За все, чем ты пожертвовала, согласившись пойти со мной. (Эвридика слушает, опустив голову. Молча смотрит на нее.) Я и не думал, что такое возможно, что в один прекрасный день я встречу товарища и он пойдет со мной, надежный, неунывающий, живо подхватит свои вещички и не станет бросать улыбки направо и налево. Мой молчаливый товарищ, который выдержит все, а вечером прижмется ко мне, теплый, красивый. Для меня одного женщина, потаеннее и нежнее всех тех девиц, которые виснут на мужчине, разряженные в пух и прах. Моя недотрога, дикарка моя, маленькая моя незнакомка. Я проснулся сегодня среди ночи и спросил себя, неужели я такой же тупой и неуклюжий, как и другие мужчины со своей дурацкой гордыней и грубыми руками, и стою ли я тебя на самом деле.

    Эвридика (подняла голову и внимательно смотрит на него в надвигающихся сумерках; очень тихо). Ты и правда так думаешь обо мне?

    Орфей. Да, любовь моя.

    Эвридика (после некоторого раздумья). Да, правда. И в самом деле - это очаровательная Эвридика.

    Орфей. Но ведь это ты.

    Эвридика. Да. Ты прав, такая жена тебе подходит. (Пауза. Тихо, нежным, странным голосом, гладя его по волосам.) Мадемуазель Эвридика, твоя жена...

    Орфей (выпрямляется, сильный, радостный). Приветствую вас! Ну, теперь вы наконец согласитесь пойти пообедать? Заклинатель змей не может больше дуть в свою флейту. Он подыхает с голоду.

    Эвридика (другим голосом). Теперь зажги свет.

    Орфей. Вот наконец разумное слово! Полная иллюминация. Волны света. Призраки удаляются. (Поворачивает выключатель.)

    Резкий свет затопил комнату, подчеркивая ее безобразие.

    Эвридика (встает). Любимый мой, мне не хочется идти в ресторан, видеть людей. Давай, лучше я спущусь вниз, куплю чего-нибудь, и мы поедим здесь.

    Орфей. В комнате, где все так и кишит?

    Эвридика. Теперь это уже не важно...

    Орфей (шагнув вперед). Что ж, это будет забавно. Я пойду с тобой.

    Эвридика (быстро). Нет, позволь я пойду одна. (Он останавливается.) Мне будет так приятно хоть раз пойти для тебя за покупками, как вполне добропорядочная особа.

    Орфей. Тогда накупи всего побольше.

    Эвридика. Да.

    Орфей. Мы устроим пиршество.

    Эвридика. Да, мой любимый.

    Орфей. Так, словно у нас на самом деле есть деньги. Никогда богатым людям не понять, что это за чудо... Купи ананас, настоящий ананас, дар небес, а не жалкие американские консервы. Правда, ножа у нас нет. И мы не сможем его съесть. Но ананас защищается - это тоже вполне справедливо.

    Эвридика (тихо смеется, с глазами, полными слез). Да, любимый.

    Орфей. Купи к обеду еще цветы, побольше цветов...

    Эвридика (бормочет с жалкой улыбкой). Но ведь их не едят.

    Орфей. Верно. Мы поставим их на стол. (Оглядываясь вокруг.) У нас нет стола. Все равно купи побольше цветов. И еще купи фруктов: персиков, больших, самых лучших персиков, абрикосов, слив. Немножко хлеба, чтобы было видно, что мы люди серьезные, и бутылку белого вина, мы будем пить из стакана для полоскания зубов. Ну беги, я умираю с голоду! (Эвридика берет шляпку, надевает ее перед зеркалом.) Ты надеваешь шляпку?

    Эвридика. Да. (Внезапно оборачивается; странным, хриплым голосом.) Прощай, мой любимый.

    Орфей (со смехом кричит ей). Ты сказала «прощай», будто с Марселем прощаешься?

    Эвридика (с порога). Да. (Еще секунду смотрит на него, улыбающаяся и жалкая, потом стремительно выходит.)

    Орфей (с минуту стоит неподвижно, улыбаясь ушедшей Эвридике. Внезапно улыбка его исчезает, лицо вытягивается, его охватывает смутная тревога, он бежит к двери, зовет). Эвридика! (Открывает дверь и отступает, пораженный.)

    На пороге, улыбаясь, стоит молодой человек, который подходил к ним на станции.

    Молодой человек. Она уже спустилась вниз. (Орфей отступил, удивленный, не сразу узнав его.) Вы меня не припоминаете? Мы познакомились вчера в вокзальном буфете в тот момент, когда произошел несчастный случай... Помните, молодой человек бросился под поезд... Я взял на себя смелость войти к вам поздороваться. Вы мне оба очень понравились. Мы соседи. Я живу в одиннадцатом номере. (Делает шаг в комнату, в руке у пего пачка сигарет.) Вы курите? (Орфей машинально берет сигарету.) А я вот не курю. (Достает коробку спичек и дает прикурить Орфею.) Огня?

    Орфей. Благодарю вас. (Закрывает дверь, машинально.) С кем имею честь?..

    Молодой человек. Вся прелесть дорожных знакомств именно в том, что не знаешь точно, с кем имеешь дело. Мое имя вам ничего не скажет. Называйте меня господин Анри. (Он уже вошел в комнату и, улыбаясь, смотрит на Орфея. Орфей тоже смотрит на него как зачарованный.) Прекрасный город Марсель. Сплошное человеческое кишение, мошенничество, грязь. Правда, в улочках старого порта происходит не так уж много убийств, как рассказывают, но все же город прекрасный. Вы долго рассчитываете здесь пробыть?

    Орфей. Не знаю.

    Г-н Анри. Я несколько бесцеремонно заговорил с вами вчера. Но вы оба были такие трогательные, так прижались друг к другу посреди большого пустынного зала... Великолепные декорации, не правда ли? Багровые, мрачные, надвигается ночь, и эти вокзальные шумы вдали... (Долго смотрит на Орфея, улыбается.) Маленький Орфей и мадемуазель Эвридика... Не каждый день подворачивается такая удача... Я мог бы и не заговорить с вами... Обычно я ни с кем не заговариваю. К чему? Но тут, сам не знаю отчего, не удержался, захотелось поближе вас узнать. Вы музыкант?

    Орфей. Да.

    Г-н Анри. Я люблю музыку. Люблю все нежное, радостное. На самом деле, я люблю счастье. Но поговорим о вас. Обо мне говорить неинтересно. Только сначала выпейте чего-нибудь. Так легче разговаривать. (Встает, звонит. Во время короткой паузы, улыбаясь, смотрит на Орфея.) Мне очень приятно поболтать с вами. (Входит коридорный.) Что вы пьете? Водку? Коньяк?

    Орфей. Как вам угодно.

    Г-н Анри. Один коньяк, пожалуйста. Коридорный. Одну рюмку?

    Г-н Анри. Да. (Орфею.) Извините меня, я не пью. (Коридорный выходит. Опять с улыбкой смотрит на Орфея.) Я очень рад этой встрече.

    Орфей (со смущенным поклоном). Благодарю вас.

    Г-н Анри. Должно быть, вы удивлены, почему я так вами интересуюсь. (Орфей делает неопределенный жест.) Я сидел вчера за дальним столиком, когда она подошла к вам, словно влекомая вашей музыкой. Не правда ли, до чего волнуют те краткие мгновения, когда удается подглядеть, как судьба передвигает свои пешки? (Входит коридорный.) А, вот и ваш коньяк!

    Коридорный. Ваш коньяк, мсье.

    Орфей. Спасибо.

    Коридорный выходит.

    Г-н Анри (смотрит ему вслед). Заметили вы, с какой необычной медлительностью коридорный вышел из комнаты?

    Орфей. Нет.

    Г-н Анри (идет к двери, слушает). Он, конечно, снова занял свой пост за дверью. (Возвращается к Орфею.) Уверен, что он уже не раз входил к вам в комнату под различными предлогами; уверен, что он уже пытался заговорить с вами.

    Орфей. Да, пытался.

    Г-н Анри. Вот видите, сегодня не я один интересуюсь вами... Держу пари, что со вчерашнего дня и торговцы, и железнодорожные служащие, и маленькие девочки на улице тоже улыбались вам как-то необычно...

    Орфей. С влюбленными всегда бывают любезны.

    Г-н Анри. Это не только любезность. Вам не кажется, что они смотрели на вас как-то слишком пристально?

    Орфей. Нет. Почему?

    Г-н Анри (улыбаясь). Да просто так. (С минуту раздумывает, потом вдруг берет Орфея за руку.) Дорогой мой, существует две породы людей. Одна порода - многочисленная, плодовитая, счастливая, податливая, как глина: они жуют колбасу, рожают детей, пускают станки, подсчитывают барыши - хороший год, плохой год - невзирая на мор и войны, и так до скончания своих дней; это люди для жизни, люди на каждый день, люди, которых трудно представить себе мертвыми. И есть другая, благородная порода - герои. Те, кого легко представить себе бледными, распростертыми на земле, с кровавой раной у виска, они торжествуют лишь один миг - или окруженные почетным караулом, или между двумя жандармами, смотря по обстоятельствам, - это избранные. Вас никогда не соблазняла такая участь?

    Орфей. Никогда, а нынче вечером меньше, чем когда-либо.

    Г-н Анри (подходит к нему, кладет ему руку на плечо, смотрит на него почти с нежностью). Жаль. Не следует чрезмерно верить в счастье. Особенно если ты благородной породы. На твою долю выпадают тогда одни только разочарования.

    Коридорный стучится и входит.

    Коридорный. Мсье, там какая-то девушка спрашивает мадемуазель Эвридику. Я сказал, что мадемуазель вышла, но она, по-моему, не поверила. Она непременно желает видеть вас, именно вас. Сказать, чтобы она поднялась?

    Молодая девушка (входит, отстраняя коридорного). Я уже поднялась. Где Эвридика?

    Орфей. Она вышла, мадемуазель. Кто вы такая?

    Молодая девушка. Ее подруга по труппе. Мне необходимо немедленно с ней переговорить.

    Орфей. Я же сказал вам, она вышла. И потом, я полагаю, ей не о чем с вами говорить.

    Молодая девушка. Ошибаетесь, наоборот; ей о многом надо со мной поговорить. Давно она вышла? Она взяла свой чемодан, когда уходила?

    Орфей. Чемодан? Зачем ей было брать чемодан? Она пошла купить кое-что на обед.

    Молодая девушка. Может, она и пошла купить вам кое-что на обед, но все же у нее имелись веские причины забрать свой чемодан, потому что она должна была встретиться с нами на вокзале и сесть на поезд, который отходит в восемь двенадцать.

    Орфей (кричит). Встретиться с кем?

    Коридорный (вынимает большие медные часы). Восемь часов, десять минут, сорок секунд.

    Молодая девушка (словно про себя). Она, должно быть, уже с ним на вокзале. Благодарю вас. (Круто поворачивается.)

    Орфей (хватает ее за руку у самой двери). С кем это - с ним?

    Молодая девушка. Пустите меня. Мне больно. Я опоздаю на поезд!

    Коридорный (который все время смотрит на часы). Одиннадцать минут ровно.

    Дюлак (появляясь на пороге, коридорному). Тринадцать минут. Ваши отстают. Поезд ушел. (Орфею.) Отпустите эту девчонку, я вам отвечу за нее. На вокзале со мной.

    Орфей (отступая). Кто вы такой?

    Дюлак. Альфредо Дюлак. Импресарио Эвридики. Где она?

    Орфей. Что вам от нее нужно?

    Дюлак (спокойно переступает порог, жуя потухшую сигару). А вам?

    Орфей. Эвридика моя возлюбленная.

    Дюлак. Давно?

    Орфей. Со вчерашнего дня.

    Дюлак. Представьте, она и моя возлюбленная тоже. Уже целый год.

    Орфей. Лжете!

    Дюлак (улыбаясь). Только потому, что она забыла рассказать вам об этом?

    Орфей. Эвридика рассказала мне обо всем, прежде чем пошла со мной. Три месяца она была любовницей юноши, который бросился вчера под поезд.

    Дюлак. Подумайте только, что за болван! Парень играл у меня злодеев. Наводил страх на всю труппу. Девчонка сказала, что хочет его оставить, и он бросился под перпиньянский поезд. Впрочем, одного я не могу взять в толк, почему она его предупредила. От нас она упорхнула бесшумно, как пташка...

    Орфей. Вероятно, он был единственный, кому ей надо было дать отчет.

    Дюлак. Нет. Был я. Прежде всего как импресарио. Вот уже два вечера я на скорую руку заменяю ее, а это не так легко. И еще потому, что позавчера, только уж не прогневайтесь, она провела ночь именно со мной.

    Орфей (смотрит на него). Трудно даже сказать, чего в вас больше, смешного или гнусного...

    Дюлак (проходит в комнату). Вот как?

    Орфей. Впрочем, я думаю, вы, скорее, смешны, хоть и бахвалитесь.

    Дюлак. Только потому, что вчера вечером девчонка была в вашей кровати, а не в моей? Да вы ребенок, мой милый. Такой девушке, как Эвридика, следует прощать маленькие капризы. Ведь кроме вас она еще принадлежала тому болвану, который вчера покончил с собой. Ну, вы, это я еще понимаю. У вас красивые глаза, вы молоды...

    Орфей (кричит). Я люблю Эвридику, и она меня любит!

    Дюлак. Она вам это сказала?

    Орфей. Да.

    Дюлак (спокойно усаживается в кресло). Удивительная девчонка. К счастью, я ее хорошо знаю.

    Орфей. А что, если я узнал ее лучше, чем вы?

    Дюлак. За вчерашний день? .

    Орфей. Да, за вчерашний день.

    Дюлак. Послушайте, я вовсе не строю из себя мудреца. Зашла бы речь о чем другом - вы на вид умнее меня, - может, я и сказал бы вам: «Ах вот как, ну что ж», - но уж две вещи я хорошо знаю: прежде всего свое ремесло...

    Орфей. А потом Эвридику?

    Дюлак. Нет, на это я не претендую. Я хотел употребить куда более скромное слово: женщин. Я уже двадцать лет импресарио. Я поставляю женщин оптом, мой мальчик; будут ли они задирать ножки в провинциальном ревю или надрывать глотку в казино, исполняя знаменитую арию из «Тоски», - мне безразлично; кроме того, я люблю женщин. По крайней мере одной из этих причин вполне достаточно, чтобы утверждать, что их знаешь. Эвридика, возможно, занятная девчонка - я первый вам это сказал, - но нам-то с вами известно, как она скроена, и вы со мной согласитесь, что она как-никак женщина...

    Орфей. Нет.

    Дюлак. Как - нет? Ваша Эвридика показалась вам ангелом? Поглядите на меня хорошенько, мой милый, Эвридика была моей целый год. Разве я способен совратить ангела?

    Орфей. Вы лжете, Эвридика не могла вам принадлежать!

    Дюлак. Вы ее любовник, я тоже. Угодно вам, чтоб я ее описал?

    Орфей (отступает). Нет.

    Дюлак (приближается к нему. Он отвратителен). Какая она, ваша Эвридика? Надо ее по утрам вытаскивать из кровати? Силком отрывать от детективных романов и сигарет? Да вы хоть раз видели, чтобы у нее в углу рта не торчал окурок, как у уличного сорванца? А чулки? Неужто она их сразу нашла, когда встала? Будьте откровенны. Во всяком случае, признайтесь, что рубашка ее висела на дверце шкафа, туфли валялись в ванной, шляпа под креслом, а сумка так и не отыскалась. Я уже купил ей семь сумок.

    Орфей. Это неправда.

    Дюлак. Как так неправда? Вы что, видели аккуратную Эвридику? В чудеса я не верю. Во всяком случае, надеюсь, она заставила вас поторчать перед витринами. Сколько платьев она потребовала от вас со вчерашнего дня? Сколько шляпок? Между нами...

    Орфей. Эвридика пошла за мной в своем единственном платье. С маленьким чемоданчиком.

    Дюлак. Я начинаю думать, что мы говорим о разных Эвридиках, или же она решила, что все это ненадолго... Она говорила вам, что это на всю жизнь? Убежден, что она была искренна. Она думала: «Это будет на всю жизнь, если он сумеет удержать меня, если папаша Дюлак не нападет на мой след и не явится за мной». А в глубине души она была совершенно уверена, что папаша Дюлак ее отыщет. Это тоже в ее духе...

    Орфей. Нет.

    Дюлак. Да, мой милый, да... Эвридика редкая девушка, само собой, но понятия у нее такие же, как и у всех прочих бабенок.

    Орфей. Это неправда!

    Дюлак. Все у вас неправда, чудной вы, ей-богу, человек! И давно она ушла?

    Орфей. Двадцать минут назад.

    Дюлак. Ладно, это хоть правда?

    Орфей. Да.

    Дюлак. И она непременно хотела пойти одна, верно ведь?

    Орфей. Да, она так радовалась, что сама купит все на обед.

    Дюлак. Это тоже правда?

    Орфей. Да.

    Дюлак. Так вот, послушайте меня, за пять минут до этого я передал ей письмо и просил приехать ко мне на вокзал.

    Орфей. Никто не мог вручить ей письмо, со вчерашнего дня я не покидал ее ни на минуту.

    Дюлак. Вы в этом совершенно уверены? (Смотрит на коридорного.)

    Орфей тоже смотрит на того, сам не зная почему.

    Коридорный (внезапно смущается). Простите, кажется, меня зовут. (Исчезает.)

    Орфей. Верно, я оставил ее на минуту. Этот человек сказал, что меня просят зайти в контору.

    Дюлак. Как раз ему я и поручил передать записку Эвридике с глазу на глаз. Он передал ее, когда вы были внизу.

    Орфей (шагнул к нему). Что вы написали ей в этой записке?

    Дюлак. Что жду ее к поезду восемь двенадцать. Чего тут было расписывать... Раз уже судьба постучалась в двери и сказала: «Кончено, Эвридика», я знал, что она подчинится. Это только мужчины, мой милый, бросаются из окон...

    Орфей. Однако вы видите, она не явилась к вам на вокзал!

    Дюлак. Да, правда. Не пришла. Но моя Эвридика всегда опаздывает. Я не слишком тревожусь. А много ли покупок нужно было сделать вашей Эвридике?

    Орфей. Хлеб, фрукты.

    Дюлак. И вы говорите, что она ушла двадцать минут назад. По-моему, что-то слишком долго, чтобы купить хлеба и фруктов. Торговцев на улице полно. Может, ваша Эвридика тоже опаздывает? (Молодой девушке.) Очевидно, она на вокзале, ищет нас, сбегай-ка взгляни.

    Орфей. Я тоже пойду туда!

    Дюлак. Вы начинаете верить, что она могла уехать с нами? Лично я остаюсь здесь.

    Орфей (останавливается и кричит молодой девушке). Если вы ее увидите, скажите, что...

    Дюлак. Это бесполезно. Если она окажется на вокзале, значит, я был прав; значит, ваша маленькая Эвридика, верная и аккуратная, была только мечтой. В таком случае вам не о чем с ней говорить.

    Орфей (снова кричит молодой девушке). Скажите ей, что я ее люблю!

    Дюлак. Может быть, вы выжмете у нее из глаз слезинку -она чувствительна. Вот и все.

    Орфей (снова кричит). Скажите ей, что она совсем не такая, какой ее считают другие, что на самом деле она такая, какую знаю я!

    Дюлак. Объяснять это на вокзале слишком сложно. Давай быстрее! И вот что, приведи ее сюда, я честный игрок. Через минуту она сама скажет нам, какая она есть.

    Девушка собирается уходить, но наталкивается на коридорного, который возникает на пороге.

    Коридорный. Мсье...

    Орфей. Что такое?

    Коридорный. Там полицейский с машиной...

    Орфей. Что ему нужно?

    Коридорный. Он спрашивает, нет ли тут кого из родственников молодой девушки, потому что с ней произошел несчастный случай, мсье, в тулонском автобусе...

    Орфей (кричит, словно обезумев). Она ранена? Она внизу? (Устремляется в коридор.)

    Дюлак следует за ним, чертыхаясь вполголоса, бросив свою сигару; молодая девушка тоже исчезает.

    Дюлак (выходя). Как это она попала в тулонский автобус?

    Коридорный (остался один перед г-ном Анри, который даже не пошевельнулся). Никогда им не узнать, как она туда попала... Она не ранена, она умерла. При выезде из Марселя автобус столкнулся с автоцистерной. Другие пассажиры просто порезались осколками разбитого стекла. И лишь она одна... Я видел ее, они положили ее на заднюю скамейку в машину. У нее совсем маленькая ранка на виске. Можно подумать, что она спит.

    Г-н Анри (не слушает. Засунув руки в карманы плаща, проходит мимо коридорного. На пороге оборачивается). Скажите, чтобы приготовили счет. Я уезжаю сегодня вечером. (Уходит.)

    Занавес

    Действие третье

    Декорации вокзального буфета, погруженного в темноту. Ночь. Только с перрона, где горят сигнальные огни, просачивается слабый свет. Вдали еле слышное дребезжание звонка. В зале буфета безлюдно. Стулья взгромождены на столы. Мгновение сцена остается пустой, потом открывается дверь на перрон: входит г-н Анри, ведя за собой Орфея, без шляпы, в плаще. Вид у Орфея усталый, измученный.

    Орфей (недоуменно оглядывается вокруг). Где мы?

    Г-н Анри. Не узнаешь?

    Орфей. Я не могу больше идти.

    Г-н Анри. Сейчас отдохнешь. (Берет со стола стул.) Вот тебе стул.

    Орфей (садится). Где мы? Неужели я пьян? Все вокруг меня кружится. Что произошло со вчерашнего дня?

    Г-н Анри. Сейчас еще вчерашний день.

    Орфей (вдруг все понял и кричит, пытаясь подняться). Вы обещали мне...

    Г-н Анри (кладет руку ему на плечо). Да, я тебе обещал. Сиди. Отдыхай. Хочешь покурить? (Протягивает Орфею сигарету, тот машинально берет.)

    Орфей (при свете зажженной спички снова оглядывается вокруг). Где мы?

    Г-н Анри. Угадай.

    Орфей. Я хочу знать, где мы?

    Г-н Анри. Ты сказал, что не будешь бояться.

    Орфей. Я не боюсь. Я только хочу знать, пришли ли мы, наконец.

    Г-н Анри. Да, пришли.

    Орфей. Куда?

    Г-н Анри. Немножко терпения. (Снова зажигает спичку, обводит взглядом стены, идет к электрическому выключателю. Легкий щелчок в темноте, на задней стене загорается бра, рассеивая вокруг скупой свет.) Теперь узнаешь?

    Орфей. Это вокзальный буфет...

    Г-н Анри. Да.

    Орфей (встает). Вы мне солгали, ведь так?

    Г-н Анри (снова принуждая его сесть). Нет. Я никогда не лгу. Садись. Не кричи.

    Орфей. Зачем вы снова вошли ко мне? Я лежал на неубранной постели. Мне было больно. Мне было почти сладко погружаться в свою боль.

    Г-н Анри (глухо). У меня не хватило мужества видеть, как ты страдаешь.

    Орфей. Что вам до моих страданий?

    Г-н Анри. Не знаю. Такое со мной впервые. Что-то чужеродное вселилось в меня, и я почувствовал, что слабею. Еще немного твоих слез, твоих мук, и оно стало бы кровоточить, как рана... Я собирался уже уехать из гостиницы. Я отставил чемоданы в сторону и зашел, чтобы успокоить тебя. Но, поскольку тебя ничто не могло успокоить, я дал тебе это обещание, лишь бы ты замолчал.

    Орфей. Теперь я молчу. Моя боль стала неслышной. Если у вас чувствительные нервы, вы можете быть довольны.

    Г-н Анри. Ты мне все еще не веришь?

    Орфей (сжимает голову руками). Всей душой хотел бы вам верить, но нет, не верю.

    Г-н Анри (с беззвучным смехом треплет Орфея по волосам). Бедный мой человечек. Упрямая голова! Ты плачешь, стонешь, страдаешь, но не хочешь верить. Я тебя очень люблю. Надо было очень тебя любить, чтобы вчера не сбежать тотчас же, как обычно. Чтобы войти в комнату, где ты рыдал. Я ненавижу страдания. (Снова треплет его по волосам с какой-то непонятной нежностью.) Еще немного, и ты перестанешь плакать, дурачок, тебе не придется больше вопрошать себя, верить или не верить.

    Орфей. Она скоро придет?

    Г-н Анри. Она уже здесь.

    Орфей. На этом вокзале? (Кричит.) Но она умерла, я видел, как люди унесли ее.

    Г-н Анри. Ты хочешь понять, не так ли, бедный мой человечек? Тебе мало того, что судьба делает ради тебя неслыханное исключение. Ты, не дрогнув, вложил свою руку в мою, пошел за мной, даже не спросив, кто я такой, не замедляя шага, на самый край ночи, но все же ты хочешь понять...

    Орфей. Нет. Я хочу снова ее увидеть. Вот и все.

    Г-н Анри. И твое любопытство не идет дальше? Я привожу тебя к вратам смерти, а ты думаешь только о своей милой подружке, бедный мой человечек... Ты совершенно прав, смерть не заслуживает ничего, кроме презрения. Она забрасывает свои гигантские сети, косит наугад, нелепая, огромная, наводящая ужас. В своем безрассудном рвении, кося направо и налево, она способна отсечь руку самой себе. Тот, кто видел, как ловко вы, люди, выходите из любого положения, как крепко сжимаете ствол пулемета или руль корабля, как умеете из всего извлечь для себя выгоду и как бьете без промаха по своему врагу, понимает, что вы куда опаснее. Бедная смерть... Меднолобая безумица. (Садится рядом с Орфеем, несколько утомленный.) Я хочу поверить тебе тайну, одному тебе, потому что я тебя очень люблю. У смерти только одно достоинство, но об этом никому не известно. Она добра, она ужасающе добра. Она боится слез, боится страданий. Всякий раз, когда это возможно, когда жизнь разрешает ей это, она действует быстро... Она развязывает узы, разжимает тиски, дает передышку, а вот жизнь упорствует, цепляется, точно нищенка, даже если проиграла, даже если человек не в силах больше двигаться, если он обезображен, даже если обречен на вечные муки. Только смерть настоящий друг. Одним лишь прикосновением она преображает облик чудовища, вносит умиротворение в ду­шу отверженного, освобождает.

    Орфей (вдруг кричит). Пусть лучше я увижу Эвридику обезображенной, страдающей, старухой!

    Г-н Анри (опускает голову, охваченный внезапной усталостью). Да, конечно, дурачок, все вы одинаковы.

    Орфей. Хорош друг - смерть! Она похитила у меня Эвридику! От одного ее прикосновения увяла юная Эвридика, легкая Эвридика, сияющая Эвридика...

    Г-н Анри (вдруг встает, словно обессилев, отрывисто). Она вернет ее тебе.

    Орфей (тоже встает). Когда?

    Г-н Анри. Тотчас же. Слушай меня внимательно. Счастью твоему так или иначе пришел конец. Двадцать четыре часа, один жалкий день - вот и все, что припасла жизнь, твоя обожаемая жизнь для маленького Орфея и маленькой Эвридики. Возможно, сегодня ты не оплакивал бы мертвую Эвридику, но уже оплакивал бы Эвридику ускользнувшую...

    Орфей. Неправда. Она не пошла на свидание к этому человеку!

    Г-н Анри. Да. Но ведь и к тебе она не вернулась. Она села в тулонский автобус, совсем одна, без денег, без чемодана. Куда бежала она? И кто она на самом деле, маленькая Эвридика, которую, по-твоему, ты любил?

    Орфей. Кем бы она ни была, я все еще люблю ее. Я хочу ее увидеть. О, умоляю вас, умоляю, мсье, верните мне Эвридику, даже несовершенную. Я хочу, чтобы мне было больно и стыдно из-за нее. Хочу снова ее потерять и снова обрести. Хочу ненавидеть ее и убаюкивать, как малое дитя. Хочу бороться, хочу страдать, хочу принять все... Хочу жить.

    Г-н Анри (раздраженно). Ты будешь жить.

    Орфей. Пусть грязь, изъяны, мучения, и пусть все начнется сначала - и стыд тоже...

    Г-н Анри (смотрит на него презрительно, но нежно шепчет). Бедный мой человечек... (Подходит к нему, другим тоном.) Прощай, тебе ее возвращают. Она здесь, на перроне, на том самом месте, где ты вчера увидел ее впервые, - ждет тебя, ждет вечно. Ты помнишь условие?

    Орфей (уже устремив взгляд на дверь). Да.

    Г-н Анри. Повтори. Если ты нарушишь это условие, я уже ничего не смогу для тебя сделать.

    Орфей. Я не должен смотреть ей в лицо.

    Г-н Анри. Это будет нелегко.

    Орфей. Если я хоть раз до наступления утра взгляну ей в лицо, я вновь ее потеряю.

    Г-н Анри (останавливается, улыбаясь). Ты уже не спрашиваешь, ни как, ни почему, упрямая голова?

    Орфей (не сводя глаз с двери). Нет.

    Г-н Анри (снова улыбается). Хорошо... Прощай. Можешь все начать сначала. Не благодари меня. До скорого свидания. (Уходит.)

    Мгновение Орфей стоит неподвижно, потом идет к двери и открывает ее; перрон безлюден.

    Орфей (вначале не говорит ничего, потом глухо, не глядя). Ты здесь?

    Голос Эвридики. Да, любимый. Как долго ты шел.

    Орфей. Мне позволили прийти за тобой... Только я не должен смотреть на тебя, пока не наступит день.

    Эвридика (появляется). Да, любимый. Я знаю. Они мне это сказали.

    Орфей берет ее за руку и ведет за собой, не глядя на нее. Они в молчании пересекают сцену, подходят к диванчику.

    Орфей. Иди сюда. Здесь мы дождемся утра. На рассвете к первому поезду явятся официанты, и мы будем свободны. Мы закажем горячий кофе и что-нибудь поесть. Ты будешь живая. Тебе было не слишком холодно?

    Эвридика. О да. Главное, холодно. Ужасный холод. Но мне запретили рассказывать. Я могу говорить обо всем только до того момента, когда шофер улыбнулся в свое зеркальце и когда автоцистерна ринулась на нас, точно дикий зверь.

    Орфей. Шофер повернулся, чтобы улыбнуться в зеркальце?

    Эвридика. Да. Знаешь, эти парни с Юга воображают, что все женщины только на них и смотрят. А мне не хотелось, чтобы на меня смотрели.

    Орфей. Он тебе улыбался?

    Эвридика. Да. Я потом тебе все объясню, любимый. Он круто вывернул руль, и все пассажиры разом закричали. Я увидела, как автоцистерна подпрыгнула, а шофер уже не улыбался, лицо его исказила гримаса. Вот и все. (Пауза. Добавляет слабым голоском.) А дальше я не имею права...

    Орфей. Тебе хорошо?

    Эвридика. О да, ведь ты рядом.

    Орфей. Накинь на плечи мой плащ. (Накидывает ей на плечи плащ.)

    Пауза. Им хорошо.

    Эвридика. Помнишь официанта из «Комеди Франсэз»?

    Орфей. Мы увидим его завтра утром.

    Эвридика. А прекрасную молчаливую кассиршу? Может быть, наконец мы узнаем, что она о нас думала. Как удобно воскреснуть... Словно мы только что встретились. (Спрашивает, как в первый раз.) Добрый ты или злой, как тебя зовут?

    Орфей (улыбаясь, вступает в игру). Орфей, а тебя?

    Эвридика. Эвридика... (Потом тихо.) Только на этот раз мы предупреждены. (Опускает голову; после небольшой паузы.) Прости меня. Ты, верно, так испугался...

    Орфей. Да. Вначале ощущаешь рядом с собой чье-то неуловимое присутствие, чей-то неотступный взгляд, кто-то слушает, как ты разговариваешь. А потом вдруг прыгает на тебя точно зверь. И ты несешь на плечах этот груз, который становится все тяжелее, а потом он начинает шевелиться, раздирает тебе затылок, душит тебя. Смотришь на других, которые так спокойны, на других, которым не вцепился в хребет этот зверь, им но страшно, они говорят: «Да нет, все в порядке, она, верно, опоздала на трамвай, заболталась по дороге...» Но зверь теперь уже рычит, раздирает тебе лопатку. «Разве в жизни так бывает, чтобы опоздали на трамвай? Нет! Соскальзывают под колеса, сходя со ступенек; попадают под трамвай, перебегая улицу. Разве в жизни болтают по дороге с первым встречным? Нет! Людей внезапно охватывает безумие, их похищают, они убегают...» К счастью, вошел коридорный и освободил меня от этих мук, так ясно у него на лице была написана беда. Когда я увидел тебя внизу, распростертую на грузовичке, сразу все прошло, я перестал бояться.

    Эвридика. Они положили меня на грузовичок?

    Орфей. На полицейский грузовичок. Уложили тебя на заднюю скамейку, один полицейский сел рядом с тобой, словно схватили воришку.

    Эвридика. Я была уродливая?

    Орфей. У тебя на виске застыла капелька крови. Казалось, ты спишь.

    Эвридика. Сплю? Если бы ты знал, как я бежала. Я как безумная бежала все вперед и вперед. (Замолкает. Небольшая пауза.) Тебе, верно, было больно?

    Орфей. Да.

    Эвридика. Прости меня.

    Орфей (глухо). Не надо.

    Эвридика (после паузы). Меня принесли в гостиницу, потому что я еще сжимала в руке письмо. Я написала тебе письмо в автобусе, дожидаясь, когда он отправится. Тебе передали?

    Орфей. Нет. Полиция, должно быть, оставила письмо у себя.

    Эвридика. Ах так. (С внезапным беспокойством.) Как ты думаешь, они могут его прочесть?

    Орфей. Возможно.

    Эвридика. А нельзя ли им помешать прочесть? Нельзя ли немедленно что-нибудь сделать? Послать туда кого-нибудь, позвонить, сказать, что они не имеют права?

    Орфей. Слишком поздно.

    Эвридика. Но ведь я писала это письмо тебе, ведь все это я тебе говорила. Как же можно, чтобы кто-то другой прочитал письмо? Чтобы другой шептал мои слова? Какой-нибудь толстяк с грязными мыслями, уродливый, самодовольный толстяк. Он будет смеяться, наверняка будет смеяться над моим горем... О, пожалуйста, помешай ему, помешай ему прочесть письмо, умоляю тебя! Я словно стою совсем голая перед чужим человеком...

    Орфей. Может быть, они не распечатали конверт.

    Эвридика. Но я ведь не успела его запечатать! Я как раз собиралась заклеить конверт, когда мы столкнулись с цистерной. Конечно, поэтому-то шофер и посмотрел на меня в зеркальце. Я высунула язык, он увидел и улыбнулся, а я тоже улыбнулась...

    Орфей. Ты тоже улыбнулась. Значит, ты, ты могла улыбаться?

    Эвридика. Да нет, я не могла улыбаться, ты ничего не понимаешь! Я закончила это письмо, где писала, что я тебя люблю, что мне очень больно, но что я должна уехать... Я высунула язык, чтобы лизнуть клей на конверте, шофер отпустил обычную свою шуточку... Тогда все вокруг заулыбались... (Замолкает, упав духом.) Ах, когда рассказываешь, все получается не так. Как трудно. Ты видишь, все слишком трудно...

    Орфей (начинает глухим голосом). Как ты попала в тулонский автобус?

    Эвридика. Я хотела убежать.

    Орфей. Ты получила записку от Дюлака?

    Эвридика. Да, поэтому я и уехала.

    Орфей. Почему ты не показала мне записку, когда я вернулся?

    Эвридика. Я не могла.

    Орфей. О чем он тебе писал?

    Эвридика. Чтобы я поехала с ним поездом восемь двенадцать, иначе он явится за мной сам.

    Орфей. Из-за этого ты и убежала?

    Эвридика. Да. Я не хотела, чтобы ты его видел.

    Орфей. А ты не подумала, что он придет и что я его все равно увижу?

    Эвридика. Да, но я струсила, я не хотела быть при этом.

    Орфей. Ты была его любовницей?

    Эвридика (кричит). Нет! Он так сказал тебе? Я знала, что он тебе это скажет и что ты поверишь ему! Он меня долго преследовал, он ненавидит меня. Я знала, что он будет говорить с тобой обо мне. Я боялась.

    Орфей. Почему ты не призналась мне вчера, когда я просил тебя все рассказать, не призналась, что была любовницей еще и этого типа?

    Эвридика. Я не была его любовницей.

    Орфей. Эвридика, теперь лучше сказать все. Ничего не поделаешь, мы сидим с тобой на этом диванчике, несчастные, израненные, и разговариваем, даже не видя друг друга...

    Эвридика. Что же я должна сказать, чтобы ты поверил?

    Орфей. Не знаю. Понимаешь, это как раз и ужасно... Я уже не знаю, смогу ли я тебе когда-нибудь поверить... (Пауза. Тихо, смиренно.) Эвридика, чтобы потом я мог не беспокоиться, когда ты будешь говорить самые простые вещи, - что ты, мол, вышла, что хорошая погода, что ты пела, - скажи мне теперь правду, даже если она чудовищна, даже если она причинит мне боль. Вряд ли это будет сильнее той боли, от которой я задыхаюсь, с тех пор как узнал, что ты мне солгала... Если слишком трудно сказать, лучше не отвечай, только не лги. Этот человек говорил правду?

    Эвридика (после едва заметной паузы). Нет. Он лгал.

    Орфей. Ты никогда не принадлежала ему?

    Эвридика. Нет.

    Пауза.

    Орфей (глухо, глядя прямо перед собой). Если ты сейчас говоришь правду, это не трудно узнать, глаза твои прозрачны, как вечерние лужицы. Если же ты лжешь или не уверена в себе, вокруг зрачка у тебя темно-зеленый ободок, и он все сжимается...

    Эвридика. Скоро рассветет, любимый, и ты сможешь взглянуть на меня...

    Орфей (внезапно кричит). Да! Заглянуть в самую глубину твоих глаз, как в воду! Окунуться в твои глаза до самого дна! И там остаться, утонуть в них...

    Эвридика. Да, любимый.

    Орфей. Ведь, в конце концов, немыслимо, когда двое! Две оболочки, две взаимно непроницаемые эпидермы разделяют нас. Каждый за себя, хоть на крик кричи - у каждого свой кислород, своя собственная кровь, каждый крепко заперт, бесконечно одинок в своей шкуре. Прижимаешься друг к другу, трешься друг о друга, чтобы хоть чуть-чуть выйти из этого чудовищного одиночества. Мгновенная радость, мгновенный самообман, и снова ты одинок, со своей печенкой, со своей селезенкой, со всеми своими потрохами - вот они твои единственные друзья.

    Эвридика. Замолчи!

    Орфей. Потому-то люди и разговаривают. Придумали еще и такое. Воздух с шумом проходит через гортань и меж зубами. Несовершенная азбука Морзе. Два узника перестукиваются из глубины своих камер. Два узника, которые никогда не увидят друг друга. Да, мы одиноки! Тебе не кажется, что мы слишком одиноки?

    Эвридика. Прижмись ко мне покрепче.

    Орфей (прижимая ее к себе). Тепло, да. Чужое тепло. Это. все же нечто реальное. Сопротивление, преграда. Веющая теплом преграда. Ага, значит, существует кто-то еще! Я не совсем одинок. Не будем же чересчур требовательны!

    Эвридика. Завтра ты сможешь обернуться. Ты поцелуешь меня.

    Орфей. Да. Я на мгновение проникну в тебя. Целую минуту я буду верить, что мы два сплетенных стебля одного корня. А потом мы разойдемся и нас снова станет двое. Две тайны, две лжи. Двое. (Ласкает ее. Мечтательно). А что, если бы ты однажды вдохнула меня вместе с воздухом, поглотила меня. Как было бы чудесно. Я стал бы совсем крошечным внутри тебя, мне было бы тепло, мне было бы хорошо.

    Эвридика (тихо). Не говори больше. Не думай больше. Пусть твоя рука ласкает меня. Пусть хоть она будет счастлива. Все снова станет таким простым, если ты позволишь хотя бы своей руке любить меня. И больше не надо слов.

    Орфей. Ты думаешь, это они и называют счастьем?

    Эвридика. Да. Твоя рука счастлива в эту минуту. Твоя рука не требует у меня ничего, только чтобы я была рядом, покорная и теплая. И ты тоже ничего больше не требуй от меня. Мы любим друг друга, мы молоды; мы будем жить. Согласись быть счастливым, ну пожалуйста...

    Орфей (встает). Не могу.

    Эвридика. Согласись, если любишь меня...

    Орфей. Не могу.

    Эвридика. Тогда хоть помолчи.

    Орфей. И этого тоже не могу. Не все слова еще сказаны. А нам надо сказать все слова, все до единого. Теперь надо идти до конца, от слова к слову. А их так много, ты сама увидишь!

    Эвридика. Замолчи, любимый, умоляю тебя!

    Орфей. Разве ты не слышишь? Со вчерашнего дня вокруг нас кружит целый рой слов. Слова Дюлака, мои слова, твои, еще чьи-то - все слова, которые нас сюда привели. И слова всех людей, всех, кто смотрел, как нас, точно двух животных, ведут на заклание, и те слова, что не были еще произнесены, но уже здесь, привлеченные запахом других слов, самые притворные, самые пошлые, самые ненавистные. Мы их скажем, мы наверняка их скажем. Их говорят всегда.

    Эвридика (встает, кричит). Любимый мой!

    Орфей. О нет, я не хочу больше слов! Хватит. Со вчерашнего дня слова облепили нас. Теперь я должен видеть тебя.

    Эвридика (бросается к Орфею, обхватывает его руками). Подожди, прошу тебя, подожди. Только бы нам выбраться из ночи. Скоро утро. Подожди. Все снова станет простым. Нам принесут кофе, тартинки...

    Орфей. Слишком долго ждать утра. Слишком долго ждать, пока состаришься...

    Эвридика (держит его в объятиях; уткнувшись головой ему в спину, умоляет). О, пожалуйста, любимый мой, не оборачивайся, не смотри на меня... Зачем? Позволь мне жить... Ты страшен, пойми, страшен, как ангелы. Ты считаешь, что весь мир идет прямо вперед, сильный и ясный, как ты сам, разгоняя тени, притаившиеся у обочин дороги... Но ведь много и таких, у которых нет ничего, кроме совсем крошечного огонька, слабо мерцающего под бичом ветра. А тени удлиняются, теснят нас, влекут, сбивают с ног... О, пожалуйста, любимый мой, не смотри на меня, не смотри сейчас на меня. Может быть, я не такая, какой ты хотел меня видеть. Не та, которую ты выдумал в первый день нашего счастья... Но ты ведь чувствуешь, что я рядом с тобой, не правда ли? Я здесь, совсем близко, это мое тепло, моя нежность, моя любовь. Я дам тебе все радости, какие могу тебе дать. Но не требуй у меня большего, чем я могу, довольствуйся этим... Не смотри на меня. Позволь мне жить... Ну послушай, прошу тебя... Я так хочу жить...

    Орфей (кричит). Жить, жить! Может быть, так, как твоя мать и ее любовник, с умильным сюсюканьем, с улыбочками, с уступками друг другу, со вкусной, сытной едой, после ко­торой занимаются любовью и все улаживается. О, нет! Я слишком тебя люблю для такой жизни! (Оборачивается, смотрит на нее. Теперь они стоят лицом к лицу, разделенные ужасающей тишиной. Наконец глухо.) Этот толстяк обнимал тебя? Он касался тебя своими руками в кольцах?

    Эвридика. Да.

    Орфей. Давно ты его любовница?

    Эвридика (теперь отвечает с такой же жаждой самобичевания). Уже год.

    Орфей. Правда, что ты была с ним позавчера?

    Эвридика. Да, накануне того дня, когда я тебя встретила, он пришел ко мне вечером после спектакля. Он меня шантажировал. Он все время меня шантажировал.

    Дюлак (входит внезапно). Признайся, что в тот день ты охотно уступила мне, маленькая лгунья.

    Эвридика (вырываясь из объятий Орфея, бежит к нему). Охотно? Охотно? Я плевалась каждый раз, как ты меня целовал.

    Дюлак (спокойно). Верно, голубка.

    Эвридика. А как только ты уходил, я убегала, раздевалась догола, мылась, меняла белье. Разве ты не догадывался об этом?

    Дюлак (Орфею). Вот дуреха!

    Эвридика. Смейся, смейся, но я тебя знаю, тебе вовсе не хочется смеяться.

    Орфей. Почему ты на «ты» с этим человеком?

    Эвридика (невольно вскрикивает). Но я с ним не на «ты»!

    Дюлак (насмешливо, Орфею). Вы видите? И все прочее в том же духе, милый юноша! Говорю вам, вы заблуждаетесь.

    Эвридика. Не разыгрывай фанфарона, не такой уж ты победитель... (Орфею.) Прости, мой любимый, но в театре все говорят друг другу «ты». Венсан говорит ему «ты», мама говорит ему «ты», поэтому я и сказала, что я с ним не на «ты». Я с ним на «ты» не потому, что была его любовницей. А потому, что все с ним на «ты». (Замолкает, упав духом.) Ах, как трудно, как трудно всегда все объяснять!..

    Орфей. И все-таки ты должна теперь все объяснить. Ты сказала, что в этот вечер он, как и обычно, тебя шантажировал. Чем же он тебя шантажировал?

    Эвридика. Вечно одним и тем же.

    Дюлак. Ну вот, теперь ты станешь сочинять, что целый год верила в этот шантаж, маленькая лгунья?

    Эвридика. Видишь, ты сам признаешься, что целый год меня шантажировал!

    Дюлак. Не прикидывайся дурой, Эвридика, ты ведь вовсе не глупа. Я тебя спрашиваю, неужели ты сама целый год верила в это?

    Эвридика. Но тогда зачем же ты каждый раз угрожал, если думал, что я не верю?

    Дюлак. Угроза стала простой условностью. Я делал это ради тебя, маленькая дрянная гордячка, чтобы у тебя было оправдание, будто ты вынуждена подчиняться, и ты могла не признаваться самой себе, что получаешь удовольствие. Вот что значит быть галантным с дамами.

    Эвридика. Вот как - ты угрожал мне, а сам не верил в то, что говорил? Ты каждый раз обманывал меня? Каждый раз принуждал, а это была неправда, ты его не прогнал бы на самом деле?

    Дюлак. Конечно, нет, дуреха.

    Орфей. Чем он тебе угрожал?

    Появляется молоденький администратор, хилый, нескладный.

    Администратор (прежде чем заговорить, снимает свою крошечную шляпу). Он каждый раз угрожал ей, мсье, что прогонит меня с места.

    Дюлак (при виде его взрывается). Да это же кретин! Вечно все теряет! Я не желаю держать у себя в труппе такого кретина!

    Эвридика. Понимаешь, любимый, мальчуган совсем один на свете. У него десятилетний брат; они вдвоем живут на его заработок... И потом, это так несправедливо - все его ненавидят, только и думают, как бы выгнать его.

    Администратор. Понимаете, мсье, на мне все чемоданы, все декорации, а я совсем один. (Без сил опускается на диванчик, плачет.) У меня никогда ничего не получится! Никогда не получится!

    Дюлак. Это же болван, говорю вам, болван!

    Эвридика. Ты превратил его в болвана, оттого что вечно кричишь у него над ухом. Я уверена, что если бы с ним говорили тихо, он бы все понял. Послушай меня, миленький Луи...

    Администратор. Я слушаю, Эвридика...

    Эвридика (Орфею). Видишь, и ему тоже я говорю «ты». Все говорят друг другу «ты». (Снова обращается к юноше.) Послушай, Луи, миленький, это же очень просто. Ты приезжаешь на пересадочную станцию. Быстро выходишь на платформу. Бежишь к багажному вагону. Поэтому всегда старайся сесть в самый хвост, чтобы поспеть к началу разгрузки. Считаешь сундуки, чтобы убедиться, что служащие ничего не забыли...

    Администратор. Да, но ведь актеры спешат поскорее попасть в город! Они бросают на меня свои чемоданы...

    Эвридика. А ты им скажи, чтобы они подождали. Что сначала ты займешься багажом.

    Администратор. Да, но они ставят чемоданы рядом со мной на перрон, говорят, чтобы я следил, и уходят. А по перрону все время снует народ...

    Эвридика. Не позволяй им уйти! Беги за ними следом!

    Администратор. Но если я побегу за ними, я прозеваю, когда начнут выгружать багаж! Нет, у меня никогда ничего не получится; говорю тебе, не получится! Лучше уж оставь меня...

    Дюлак (взрывается). Он идиот! Говорю вам, это идиот! На сей раз кончено. Дело решенное. Яснее ясного. В Шательро я его выставлю!

    Эвридика. Да не кричи ты все время, слышишь! Как же он может понять, когда ты кричишь?

    Дюлак. Никогда он ничего не поймет! Говорю тебе, это ничтожество! В Шательро получишь расчет, чертов осел!

    Администратор. Мсье Дюлак, если вы меня выгоните, мне некуда будет деваться. Мы оба погибнем, я и мой братишка... Клянусь вам, я буду внимательным, мсье Дюлак!

    Дюлак. Расчет! Расчет! Я уже сказал!

    Эвридика. Я ему помогу! Обещаю тебе, я добьюсь, чтобы он больше никогда ничего не терял...

    Дюлак. Знаю я эти обещания! Нет-нет, он просто ротозей. Я его выгоню, вышвырну! Не желаю его больше терпеть!

    Эвридика (цепляясь за него, умоляюще). Клянусь тебе, он будет внимателен. Поверь мне, Дюлак, клянусь тебе...

    Дюлак (смотрит на нее). Ты вечно клянешься, но не всегда держишь обещания.

    Эвридика (еще тише). Если...

    Дюлак (наклоняясь к ней, вполголоса). Если я на этот раз не прогоню его, ты будешь милой?

    Эвридика (опуская глаза). Да. (Возвращается к Орфею.) Вот так это происходило каждый раз... Прости, любимый! Я была малодушна, но тогда я еще не любила тебя. Никого не любила. А кроме меня, некому было его защитить. (Пауза; шепчет.) Я прекрасно понимаю, что теперь ты уже не сможешь смотреть на меня...

    Орфей (отступая, глухо). Я всегда буду видеть на тебе руки этого человека. Буду видеть тебя такой, какой он описал тогда, в нашем номере.

    Эвридика (смиренно). Да, мой любимый.

    Орфей. Его даже не мучила ревность, когда он пришел за тобой. Он посмеивался: «Такой девушке, как Эвридика, надо прощать ее маленькие капризы».

    Эвридика (чуть отступая). Он так и сказал тебе?

    Орфей. «Какая она, ваша Эвридика? По утрам ее надо вытаскивать из кровати, отрывать от детективных романов, от сигарет?» Он знал и то, что ты малодушна. Что если он явится за тобой, ты со мной не останешься. Ты ведь малодушна, да? Он знает тебя лучше, чем я?

    Эвридика. Да, любимый.

    Орфей. Но ты хоть защищайся! Почему ты не защищаешься?

    Эвридика (отступая). Как, по-твоему, мне защищаться? Лгать? Я такая ужасная, это правда, ленивая, малодушная.

    Администратор (вдруг кричит). Неправда!

    Эвридика. Что ты в этом понимаешь, миленький Луи?

    Администратор. Ты не малодушная, ведь ты защищала меня против всех них. Я-то знаю это. Ты не ленивая, ведь ты поднималась в шесть часов утра и тайком помогала мне, пока не встанут остальные...

    Дюлак (пораженный до глубины души). Как? Ты вставала утром, чтобы помочь этому болвану отправить багаж?

    Эвридика. Да, Дюлак.

    Администратор. Она, которая никогда ничего не может найти и все путает, помогала мне разбираться в моих записях, чтобы не было ошибки...

    Дюлак. Вот уж не ожидал!

    Орфей. Но если этот мальчуган сказал правду, говори и ты! Защищайся же!

    Эвридика (тихо). Он сказал правду, но и Дюлак тоже сказал правду. Это слишком трудно.

    В то время, как Орфей говорит, появляются все действующие лица пьесы. Они толпятся в глубине сцены, в темноте, позади Эвридики.

    Орфей. Это правда. Слишком трудно. Все люди, которые тебя знали, окружают тебя; все руки, которые к тебе прикасались, ползают по тебе. И все слова, которые ты говорила, у тебя на губах...

    Эвридика (еще немного отступает, с жалкой улыбкой). Теперь ты сам видишь, мне лучше остаться там.

    Шофер (отделяется от группы и подходит к ним). Разве вы не понимаете, что девчонка устала? И что ей, в конце концов, стыдно все время защищаться? Я охотник; так вот, есть такие зверьки, они сдаются от усталости, от отвращения. Поворачиваются к собакам, дают себя схватить. Вот так же ее рассказ про автобус... я слышал, как она тут совсем запуталась...

    Орфей. Кто вы такой?

    Эвридика. Шофер автобуса, любимый мой. Вы очень любезны, что пришли, мсье.

    Шофер. Он вообразил, что вы улыбались мне. Да разве у меня такая физиономия, чтобы эта малютка стала рассыпать мне улыбки? Он вообразил, что вы уехали от него с улыбкой на губах. Не мудрено, что в его состоянии он сразу и подумал, будто вы его не любите. Но я-то, я ведь был при этом. Я ее видел.

    Администратор. О, я рад, он защитит тебя. Вы расскажете ему, правда, мсье?

    Шофер. Конечно, расскажу! Для этого я сюда и пришел.

    Орфей. Что вы собираетесь рассказать мне?

    Шофер. Почему она улыбнулась. Я наблюдал за ней краешком глаза... Она писала, писала и все время плакала. Когда она кончила писать, она вытерла глаза уголком платка, скомканного в кулаке, и высунула язык, чтобы заклеить конверт... Тогда я сказал ей, просто чтобы что-то сказать: «Надеюсь, он хоть стоит того, тот, кому вы пишете!»

    Эвридика. Тогда я улыбнулась, потому что подумала о тебе, любимый.

    Шофер. Вот оно как.

    Пауза.

    Орфей (поднимает голову, смотрит на Эвридику, которая стоит перед ним, полная смирения). Если ты любила меня, почему же ты уехала?

    Эвридика. Я думала, что никогда не сумею...

    Орфей. Чего не сумеешь?

    Эвридика. Объяснить так, чтобы ты понял.

    Они молча стоят лицом к лицу.

    Мать (вдруг восклицает). А я вот никак не могу понять, почему этим детям все кажется таким грустным! В конце концов, мой котик, и мы тоже были страстными любовниками, разве мы из-за этого грустили?

    Венсан. Да вовсе нет! Вовсе нет! Взять хоть меня, я всегда говорил: немножко любви, немножко денег, немножко успеха, и жизнь прекрасна!

    Мать. Немножко любви? Море любви! Девочка вообразила, что это она со своим скрипачом изобрела любовь. Ведь мы тоже обожали друг друга. И мы тоже хотели покончить с собой друг из-за друга. Ты помнишь, как в тысяча девятьсот тринадцатом в Биаррице я хотела броситься со скалы Девы?

    Венсан. К счастью, я удержал тебя за тальму, любовь моя!

    Мать (при этом воспоминании вскрикивает; начинает объяснять Орфею). Ах, это было прелестно. В тот год носили отделанные шелковым шнуром крохотные тальмы, из того же сукна, что и жакетки. А почему в тот раз я хотела покончить с собой?

    Венсан. Потому что княгиня Боско продержала меня у себя всю ночь, заставляя читать стихи...

    Мать. Да нет! Княгиня Боско - это в тот раз, когда я хотела выпить уксус. Я ошиблась бутылкой. И выпила вино. Ну и гримасу я состроила!

    Венсан. Все это вздор! Это было в тот день, когда ты брала урок на коньках.

    Мать. Да нет, история с тем учителем произошла во время войны в Лозане. Нет. Нет. В тот день, когда мы были на скале Девы, это ты мне изменил, я совершенно уверена. Впрочем, подробности не важны. Важно одно, мы тоже страстно любили друг друга, готовы были из-за этого умереть... И что же, разве мы умерли?

    Эвридика (отступая). Нет, мама.

    Мать. Вот видишь, глупышка, если бы ты слушалась свою мать! Но ты никогда меня не слушаешь...

    Эвридика (отстраняя ее). Теперь оставь нас, мама, у нас нет больше времени... (Орфею, который, стоя неподвижно, смотрит, как она отступает все дальше.) Видишь, любимый, мы не должны чересчур роптать... Ты был прав, если бы мы захотели быть счастливыми, мы, возможно, стали бы такими же, как они... Какой ужас!

    Мать. То есть как это - ужас?

    Венсан. Почему это - ужас?

    Орфей. Отчего ты не призналась мне во всем в первый же день? В первый день я, может быть, понял бы...

    Эвридика. Ты думаешь, из-за того, что я малодушна? Нет. Совсем не из-за того, что я малодушна...

    Орфей. Из-за чего же тогда, из-за чего?

    Эвридика. Это слишком трудно объяснить, любимый, я опять запутаюсь. И потом, у меня нет времени. Прости меня. Не двигайся... (Снова отступает, останавливается перед одним из действующих лиц.) О, это вы, прекрасная кассирша, вы все время молчали. А мне казалось, что вы хотели нам что-то сказать.

    Кассирша. Как вы оба были прекрасны, когда устремились друг к другу при этой музыке! Вы были прекрасны, невинны и страшны, как сама любовь...

    Эвридика (улыбается ей и отступает еще дальше). Спасибо, мадам. (Останавливается перед другим персонажем.) Вот как, официант из «Комеди Франсэз». Первое наше действующее лицо. Здравствуйте!

    Официант (раскланиваясь с преувеличенным благородством). Прощайте, мадемуазель!

    Эвридика (улыбаясь против воли). Да, да, вы очень благородны, очень милы. Здравствуйте, здравствуйте... (Еще немного отступает. Останавливается перед молодым человеком в черном, которого с удивлением рассматривает.) Но кто же вы, мсье? Вы, верно, ошиблись, я вас не помню.

    Молодой человек. Я секретарь комиссариата полиции, мадемуазель. Вы меня никогда не видели.

    Эвридика. Ах, так, значит, это у вас мое письмо. Пожалуйста, верните его мне, мсье. Верните...

    Молодой человек. Увы, это не в моих силах, мадемуазель.

    Эвридика. Я не хочу, чтобы этот противный, самодовольный толстяк читал его!

    Молодой человек. Обещаю вам, мадемуазель, что господин комиссар не прочтет его. Я тоже сразу почувствовал, что такой человек, как господин комиссар, не должен читать это письмо. Я изъял его из папки. Дело закончено, никто этого никогда не заметит. Оно здесь, у меня. Я каждый день его перечитываю. Но я - это совсем другое дело... (Кланяется, печальный и благородный, вытаскивает из кармана письмо, надевает пенсне и, расхаживая, начинает читать его бесцветным голосом.) «Мой любимый, я сижу в этом автобусе, а ты ждешь меня в номере, а я знаю, что не вернусь. И хотя я стараюсь думать, что ты еще об этом не знаешь, мне грустно, грустно за тебя. Если бы я одна могла взять на себя все горе. Но как? Даже когда горе переполняет тебя, так переполняет, что кусаешь губы, чтобы оно не вылилось в жалобах, так переполняет, что слезы сами льются из глаз, - все равно нельзя взять на себя все горе: его всегда хватит на двоих. Люди, сидящие в автобусе, смотрят на меня. Видя мои слезы, они думают, что мне грустно. Ненавижу слезы. Плакать слишком глупо. Ведь когда ударишься, тоже плачешь или когда чистишь луковицу. Плачут, когда обижены или случилось еще какое-нибудь горе. Но мое теперешнее горе мне не хотелось бы оплакивать. Слишком мне грустно, чтобы плакать. (Голос его крепнет; переворачивает страницу и продолжает.) Я ухожу, любимый мой. Мне стало страшно еще вчера, и ты сам слышал, во сне я сказала: «Как трудно». Я казалась тебе такой прекрасной, любимый мой. Я хочу сказать, прекрасной нравственно, ведь я отлично знаю, что внешне ты никогда не считал меня очень красивой. Я казалась тебе сильной, чистой, настоящей твоей сестренкой... Я никогда бы не сумела стать такой. А сейчас тем более, ведь тот, другой, придет с минуты на минуту. Он передал мне письмо. Тот, о котором я тебе не рассказала, он тоже был моим любовником. Не думай, что я любила его; ты его увидишь, его нельзя любить. Не думай также, что я уступила ему, потому что боялась, он, верно, так тебе и скажет. Ты не сможешь понять, я это знаю. Но я чувствовала себя сильной и потом так мало уважала себя. Я тебя еще не любила, мой любимый, вот и весь секрет. Я тебя не любила. Не знала. Стыдливость добропорядочных девиц казалась мне смешной. Как это отвратительно - стараться сохранить что-то из гордыни или для избранного покупателя... Со вчерашнего дня, любимый, я стала целомудреннее их. Со вчерашнего дня я краснею, когда на меня смотрят, я вздрагиваю, когда ко мне прикасаются. Я плачу при мысли, что кто-то осмеливается меня желать... Вот поэтому я и ухожу, любимый мой, ухожу одна... Не только потому, что боюсь, как бы он не рассказал тебе, что был со мною близок, не только потому, что боюсь, как бы ты но перестал меня любить... Но знаю, поймешь ли ты меня, я ухожу потому, что сгораю от стыда. Я ухожу, мой капитан, ведь вы объяснили мне, что я могу быть хорошим солдатом, поэтому-то я и ухожу...».

    Во время чтения этого письма Эвридика все отступала. Теперь она в глубине сцены.

    Орфей. Прости, Эвридика.

    Эвридика (ласково, из глубины сцены). Не надо, мой любимый, это ты прости меня. (Остальным.) Извините меня, я должна уйти.

    Орфей (кричит). Эвридика! (Как безумный бросается к ней.)

    Она исчезла. Все другие действующие лица тоже исчезли. Орфей остается один. Он стоит неподвижно. Занимается утро. Вдали гудок паровоза. Дребезжание звонка. Когда дневной свет уже начинает пробиваться, входит официант, вид у него оживленный.

    Официант. Добрый день, мсье. Утро сегодня не жаркое. Что прикажете подать?

    Орфей (без сил опускается на стул). Что хотите. Чашку кофе.

    Официант. Хорошо, мсье. (Начинает снимать со столов стулья.)

    Входит кассирша и идет к своей пассе, напевая сентиментальную песенку довоенных лет. По перрону проходит пассажир, с минуту колеблется, потом робко входит в зал. Он нагружен чемоданами, музыкальными инструментами. Это отец Орфея.

    Отец. Ты здесь, сынок? Знаешь, я не сел в тот поезд на Палавас. Он был полон. Переполнен, мой дорогой. А эти скоты требовали, чтобы я доплатил за второй класс. Я сошел. Я буду жаловаться Компании. Пассажир имеет право на сидячее место в любом классе. Они должны были бесплатно посадить меня в другой класс. Ты пьешь кофе?

    Орфей (словно не замечая его). Да.

    Отец (усаживаясь рядом с ним). Я тоже выпью чашечку. Я провел всю ночь в зале ожидания. Там было не очень-то тепло. (Шепчет ему на ухо.) По правде говоря, я пробрался в зал ожидания первого класса. Там великолепные кожаные диваны, дружок, я спал, как принц. (Видит кассиршу, разглядывает ее; она отводит глаза, он тоже.) Знаешь, при свете дня эта бабенка сильно проигрывает. Груди у нее роскошные, но чересчур уж вульгарна... Так что же ты решил, сынок? Утро вечера мудренее. Все-таки поедешь со мной?

    Орфей. Да, папа.

    Отец. Я был уверен, что ты не бросишь старика отца! Давай отпразднуем это, позавтракаем как следует в Перпиньяне. Представь себе, дружок, я как раз знаю там маленький дешевый ресторанчик, где можно поесть за пятнадцать франков семьдесят пять сантимов, включая вино, кофе и рюмку коньяка. Да, дружок, великолепного коньяка! А если заплатить еще четыре франка, получишь на закуску омара. Жизнь прекрасна, что там ни говори, сынок, жизнь прекрасна...

    Орфей. Да, папа.

    Занавес

    Действие четвертое

    Номер в гостинице. Орфей съежился на кровати. Г-н Анри стоит рядом, прислонившись к стене. Отец удобно расположился в единственном кресле. Он курит огромную сигару.

    Отец (г-ну Анри). Это «мервелитас»?

    Г-н Анри. Да.

    Отец. Такая сигара ведь недешево стоит, а?

    Г-н Анри. Да.

    Отец. А сами вы не курите?

    Г-н Анри. Нет.

    Отец. Не понимаю, раз вы сами не курите, почему у вас при себе такие дорогие сигары. Может быть, вы коммивояжер?

    Г-н Анри. Вот именно.

    Отец. У вас, верно, крупные дела?

    Г-н Анри. Да.

    Отец. Тогда понятно. Нужно умаслить клиента. В подходящий момент вынуть из кармана «мервелитас». Курите? Тот сразу обрадуется: да-да, конечно! И гоп! Дело на мази. Остается вычесть стоимость сигары из суммы торговой сделки, да она, впрочем, туда уже вошла. Ну и ловкачи! Я с наслаждением занялся бы делами. А ты, сынок?

    (Орфей не отвечает. Смотрит на него.) Надо встряхнуться, мальчуган, надо встряхнуться. Знаете, предложите-ка и ему сигару. Если ты не докуришь, я докурю. Когда мне грустно, хорошая сигара... (Ни Орфей, ни г-н Анри не отзываются и на это замечание. Вздыхает, потом более робко.) В конце концов, у каждого свои вкусы. (Тихонько попыхивает сигарой, бросая взгляды на молчащих Орфея и г-на Анри.)

    Г-н Анри (тихо, после паузы). Тебе надо встать, Орфей.

    Отец. Правда ведь? Мне уже надоело без конца твердить ему это...

    Орфей. Нет.

    Отец. Только он никогда не слушает отца.

    Г-н Анри. Тебе надо встать и снова начать жизнь с той самой минуты, на которой ты остановился, Орфей...

    Отец. Нас как раз ждут в Перпиньяне.

    Орфей (приподнявшись, кричит ему). Замолчи!

    Отец (съеживается). Я только сказал, что нас ждут в Перпиньяне. Ничего плохого я не сказал.

    Орфей. Я больше не буду с тобой ездить.

    Г-н Анри (тихо). И все-таки твоя жизнь именно тут, она ждет тебя, как старая куртка, которую утром снова - хочешь не хочешь - надо надеть.

    Орфей. Ну а я ее не надену.

    Г-н Анри. Разве у тебя есть другая? (Орфей не отвечает. Отец курит.) Почему бы тебе не поехать вместе с ним? По-моему, твой отец очарователен!

    Отец. Видишь, это и другие говорят...

    Г-н Анри. К тому же ты его так хорошо знаешь. Это огромное преимущество. Ты можешь приказать, чтобы он замолчал, идти рядом с ним и не разговаривать. Представляешь, какая пытка ждет тебя без него? Сосед по столу поведает тебе о своих вкусах, старая дама будет ласково тебя расспрашивать. Самая последняя уличная девка и та требует, чтобы с ней побеседовали. Если ты не пожелаешь выплачивать свою дань бесполезных слов, ты окажешься в страшном одиночестве.

    Орфей. Пусть я буду в одиночестве. Я привык.

    Г-н Анри. Я должен предостеречь тебя от этих слов: буду в одиночестве. Они сразу вызывают представление о тени, прохладе, отдыхе. Какое грубое заблуждение! Ты не будешь в одиночестве, человек никогда не бывает в одиночестве. Он остается сам с собой, а это совсем другое дело... Возвращайся же к своей прежней жизни вместе с отцом. Он каждый день будет разглагольствовать о трудных временах, о меню дешевых ресторанчиков. Это займет твои мысли. Ты будешь в большем одиночестве, чем если бы ты был один.

    Отец (упиваясь сигарой). Кстати, раз уж заговорили о дешевых ресторанах, я как раз знаю один маленький ресторанчик в Перпиньяне. Ресторан «Буйон Жанн-Ашет». Может, слыхали? Его часто посещают ваши коллеги.

    Г-н Анри. Нет.

    Отец. За пятнадцать франков семьдесят пять сантимов, включая вино, вам подадут закуску - а если доплатите четыре франка, получите омара, - мясное блюдо с гарниром, очень обильным, овощи, сыр, десерт, фрукты или пирожное и - постойте-постойте - еще кофе, и потом рюмочку коньяка или сладкого ликера для дам. Да если к такому обеду в «Жанн-Ашет» добавить хорошую сигару, вроде этой!.. Я даже жалею, что сразу ее выкурил. (Его реплика не дает ожидаемого результата; вздыхает.) Ну как? Едем в Перпиньян, сынок, я тебя приглашаю?

    Орфей. Нет, папа.

    Отец. Ты неправ, сынок, неправ.

    Г-н Анри. Верно, Орфей. Ты неправ. Послушайся своего отца. Именно в ресторане «Буйон Жанн-Ашет» ты скорее всего забудешь Эвридику.

    Отец. О, я вовсе не говорю, что там устраивают какие-то пиршества. Но, в конце концов, там хорошо кормят.

    Г-н Анри. Единственное место в мире, где нет призрака Эвридики, - это ресторан «Буйон Жанн-Ашет» в Перпиньяне. Ты должен мчаться туда, Орфей.

    Орфей. Вы в самом деле думаете, что я хочу ее забыть?

    Г-н Анри (хлопает его по плечу). Придется, дружок. И как можно скорее. Ты был героем в течение целого дня. За эти несколько часов ты истратил весь запас высоких чувств, который был тебе отпущен в жизни. Теперь все кончено, ты спокоен. Забудь, Орфей, забудь даже самое имя Эвридики. Возьми отца под руку, возвращайся в его рестораны. Возможно, жизнь вновь станет для тебя приемлемой, смерть сведется к обычному проценту случайностей, отчаяние примет терпимую форму. Ну же, вставай, иди за отцом. (Более резко, склонившись над Орфеем.) Ты еще можешь пожить в свое удовольствие на этом свете.

    Тот поднимает голову и смотрит на него.

    Отец (после паузы, наслаждаясь сигарой). Ты знаешь, я ведь тоже любил, сынок.

    Г-н Анри. Ты видишь, он тоже любил. Взгляни на него.

    Отец. Да-да, взгляни на меня, я хорошо знаю, как это грустно, я тоже страдал. Я уж не говорю о твоей матери; к тому времени, как она умерла, мы давно разлюбили друг друга. Я потерял женщину, которую обожал, тулузка, пылкое создание. Угасла за какую-нибудь неделю. Бронхит. Я рыдал как безумный, следуя за ее гробом. Меня пришлось увести в соседнее кафе. Взгляни на меня.

    Г-н Анри (тихо). Да-да, взгляни на него.

    Отец. Что тут говорить. Когда я случайно захожу в «Гран Контуар Тулузэн», где мы бывали вдвоем, и разворачиваю салфетку, сердце у меня екает. Но довольно! Жизнь идет своим чередом. Что поделаешь? Ее надо как-то прожить! (Мечтательно затягивается сигарой; вздыхает, шепчет.) И все же «Гран Контуар Тулузэн»... где я бывал с ней... Подумай только, как там кормили до войны, за один франк семьдесят пять сантимов!

    Г-н Анри (склонившись над Орфеем). Жизнь идет. Жизнь идет, Орфей. Послушай отца.

    Отец (которого слова г-на Анри поднимают в собственных глазах). Может, я покажусь тебе черствым, мой мальчик, и ты будешь возмущен, но ведь я очерствел больше тебя; вот доживешь до моих лет и признаешь, что я был прав. Вначале испытываешь боль. Это само собой. Но вскоре, вот увидишь, против своей воли снова начинаешь чувствовать сладость жизни... В одно прекрасное утро, да, помню, это было именно, утром, умываешься, повязываешь галстук, день солнечный, ты вышел на улицу, и вдруг - пфф! - замечаешь, что женщины снова стали хорошенькими. Да, мы чудовища, дорогой мой, все мы одинаковы, все негодяи.

    Г-н Анри. Слушай внимательно, Орфей...

    Отец. Я не скажу, что сразу начинаешь зубоскалить с первой встречной. Нет. Мы ведь не скоты какие-нибудь, вначале даже и говорить-то чудно. Но удивительно, хочешь не хочешь, обязательно расскажешь ей о той, прежней. Говоришь, каким одиноким себя чувствуешь, растерянным. Да ведь так оно и есть! Это не притворство. Но ты и представить себе не можешь, дружок, как эти рассказы смягчают женское сердце! Знаю-знаю, вы, верно, скажете, что я просто разбойник. Я пользовался этим приемом целых десять лет.

    Орфей. Замолчи, папа.

    Г-н Анри. Почему он должен замолчать? Он говорит с тобой так, как будет говорить с тобой жизнь тысячью уст; он говорит тебе то, что завтра ты прочтешь во всех взглядах, когда встанешь и снова попытаешься жить...

    Отец (который теперь дает себе волю). Жизнь! Да жизнь великолепна, дружок...

    Г-н Анри. Слушай внимательно.

    Отец. Ты все-таки не забывай, что ты еще мальчишка и у тебя нет жизненного опыта, а тот, кто говорит с тобой, пожил и чертовски пожил. Ох, и отчаянные же мы были в Ньортском музыкальном училище! Хваты, да и только! Золотая молодежь. В руках тросточка, в зубах трубка, готовы на любую проделку. В то время я еще и не помышлял об арфе. Брал уроки фагота и английского рожка. Каждый вечер я пешком делал семь километров, чтобы играть под окнами одной дамы. Ну и молодцы мы были, просто одержимые, чего только не придумывали. Ничто нас не останавливало. Однажды наш класс деревянных инструментов бросил вызов духовым. Мы держали пари, что выпьем тридцать кружек пива. Ох, как же нас потом выворачивало! Да чего там, мы были молодые, веселые. Уж мы-то знали толк в жизни!

    Г-н Анри. Вот видишь, Орфей.

    Отец. Когда ты здоров, силен и в тебе есть искорка, надо, дружок, идти вперед не сворачивая. Не понимаю я тебя, дорогой мой. Самое главное - хорошее настроение. А хорошее настроение зависит от душевного равновесия. Тут единственный секрет - ежедневная гимнастика. Если я еще в форме, так это потому, что никогда не бросал гимнастики. Десять минут каждое утро. Больше от тебя не требуется, но десять минут - закон. (Встает и с окурком сигары в зубах начинает смешно и нелепо делать шведскую гимнастику.) Раз, два, три, четыре; раз, два, три, четыре. Дышите глубже. Раз, два, три, четыре, пять. Раз, два, три, четыре, пять. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Гарантия, что у вас никогда не будет живота, не будет расширения вен. Здоровье через веселье, веселье через здоровье, и наоборот. Раз, два, три, четыре. Дышите глубже! Раз, два, три, четыре. Вот и весь мой секрет.

    Г-н Анри. Ты видишь, Орфей, как это просто!

    Отец (сел, отдуваясь, как тюлень). Вопрос воли, и только. Все в жизни вопрос воли. Именно воля помогла мне пройти через самые трудные испытания. Железная воля! Но, разумеется, важно и обхождение... Я всегда слыл человеком в высшей степени любезным. Бархат, но под ним сталь. Я шел напролом. Не признавал препятствий. Ненасытное честолюбие. Жажда золота, власти. Но, замечу, у меня была великолепная специальная подготовка. Первая премия по классу фагота Ньортского музыкального училища. Вторая премия по классу английского рожка, второй похвальный лист по гармонии. Я мог смело шагать по жизни, у меня был багаж. Видите ли, дорогой мсье, я люблю честолюбивую молодежь! В конце-то концов, черт побери, неужели тебе так уж неприятно было бы стать миллионером?

    Г-н Анри. Отвечай же отцу, Орфей...

    Отец. Ох деньги, деньги! Но ничего не поделаешь, в них вся наша жизнь, дружок. У тебя горе, но ты ведь молод. Подумай, ты можешь стать богатым. Роскошь, изящество, хороший стол, женщины. Помечтай о женщинах, сынок, помечтай о любви! Брюнетки, блондинки, рыжие, крашеные. Что за разнообразие, что за выбор! И все для тебя. Ты султан, ты прохаживаешься между ними, поднимаешь палец. Вот эта! Ты богат, молод, красив, она бежит к тебе. И потом безумные ночи... Страсть, крики, укусы, сумасшедшие поцелуи, пламя и мрак, нечто испанское. Или закроешься между пятью и семью в будуаре, на диване, среди груды светлых мехов, го­рящий камин, отблески пламени на обнаженном теле белокурой порочной девочки, и еще другие забавы, резвые, терпкие. Нет нужды рассказывать тебе об этом подробно, дорогой мой! Острые ощущения. Все виды ощущений, целый мир ощущений. Где твое горе? Испарилось. (Важно, с широким жестом.) Но жизнь этим не ограничивается. А достойное положение в обществе, а карьера! Ты силен, могуществен, ты промышленный магнат. Ты бросил музыку... Суровое, непроницаемое лицо... Административные советы, хитрые бестии, здесь решаются судьбы европейской экономики. Но ты их всех обводишь вокруг пальца. А потом забастовка, вооруженные рабочие, ярость толпы. Ты появляешься один у ворот завода. Выстрел, промахнулись. А ты даже не дрогнул. Ты говоришь с ними, и в твоем голосе металл. Они ожидали от тебя обещаний, уступок. Они плохо тебя знают. Ты грозен. Твои слова бичуют их. Они опускают головы, они берутся за работу. Укрощенные! Великолепно... Тогда, по совету лучших своих друзей, ты пускаешься в политику. Всеми уважаемый, могущественный, увешанный орденами сенатор. Всегда на линии огня. Великий пример великого француза. Похороны, национальный траур, цветы, море цветов, барабаны, обвитые крепом, надгробные речи. И я скромно, в уголке, - настояли, чтобы я присутствовал на церемонии, - красивый старик, да, увы, дорогой мой, я весь побелел! - но я превозмогаю свою печаль, обнажив голову. (Декламирует.) «Склоним же почтительно головы перед скорбью отца!» (Это слишком красиво, и он не выдерживает.) Ах, мой друг, мой друг, жизнь так прекрасна!..

    Г-н Анри. Видишь, Орфей.

    Отец. Человек, говорящий с тобой, тоже страдал! Он испил горькую чашу до дна. Как часто он молча кусал губы до крови, лишь бы не закричать. Его друзья по пирушкам и не подозревали о тех муках, которые он испытывал порой, а меж тем... Предательство, пренебрежение, несправедливость. Дитя, ты видишь, стан мой согбен, волосы мои преждевременно поседели. Если бы ты знал, каким тяжким бременем ложится жизнь на плечи человека... (Тщетно пытается затянуться сигарой; раздосадованно смотрит на окурок и со вздохом бросает.)

    Г-н Анри (подходит к нему и протягивает портсигар). Еще сигару?

    Отец. Спасибо. Мне, право, неловко. Да-да, неловко. Какой букет! А до чего красивая бандероль! Скажите, дорогой мой, вы слышали, что девочки, которые делают сигары, свертывают их на своем голом бедре? (Вдыхает аромат сигары.) На голом бедре... (Запнувшись.) О чем это я говорил?

    Г-н Анри. О бремени жизни...

    Отец (уже утративший свой лирический пыл). Как так - о бремени жизни?

    Г-н Анри. Если бы ты знал, каким тяжким бременем ложится жизнь на плечи человека...

    Отец (откусывая кончик сигары). Да, верно! Если бы ты знал, мальчик, каким тяжким бременем ложится жизнь на плечи человека... (Замолкает, долго раскуривает сигару; наконец совсем просто.) Это слишком тяжело, сынок, чрезвычайно тяжело. (Глубоко затягивается, священнодействуя.) Чудесно! (Подмигивает г-ну Анри.) У меня такое чувство, точно я курю голое бедро. (Хочет засмеяться, но поперхнулся дымом.)

    Г-н Анри (подходит к Орфею). Ты выслушал своего отца, Орфей? Отцов всегда надо слушать. Отцы всегда правы. Орфей поднимает глаза, смотрит на него.

    (Улыбается, тихо.) Даже глупые, Орфей. Так уж устроена жизнь, что глупые отцы знают о ней столько же, а порой даже больше, чем умные. Жизнь не нуждается в умниках. Даже наоборот, именно умники больше всего мешают ее победному шествию.

    Орфей (шепчет). Жизнь...

    Г-н Анри. Не суди о ней плохо. Вчера вечером ты защищал ее.

    Орфей. Вчера, как это давно!

    Г-н Анри (тихо). Ведь я говорил, что жизнь заставит тебя потерять Эвридику.

    Орфей. Не обвиняйте жизнь... «Жизнь», что это, в сущности, значит? Это я, я сам.

    Г-н Анри (улыбаясь). Ты сам. Экая гордыня.

    Орфей. Да-да... именно моя гордость.

    Г-н Анри. Твоя гордость! Вот как, бедный мой человечек! Ты хочешь, чтобы и гордость тоже принадлежала тебе? Твоя любовь, твоя гордость, а теперь, конечно, твое отчаяние. Чуть что, вас так и тянет к притяжательному местоимению! Удивительное дело! Почему не сказать тогда - мой кислород, мой азот! Надо говорить - Гордость, Любовь, Отчаяние. Это названия рек, бедный мой человечек. От них отделяется ручеек и орошает тебя, так же как тысячи других людей. Вот и все. Река Гордость не принадлежит тебе.

    Орфей. Так же как река Ревность, я знаю. И горе, которое затопило меня, вытекает, разумеется, из той же самой реки Горе, которая затопляет в эту минуту миллионы других людей. Та же ледяная вода, тот же безымянный поток, ну и что же? Я не из числа тех, кто утешает себя в несчастье сло­вами «такова жизнь». Чем, по-вашему, поможет мне сознание, что жизнь такова?.. Что одновременно со мной растоптаны еще миллионы песчинок?

    Г-н Анри. Как говорится, это твои братья.

    Орфей. Я их всех ненавижу, всех до одного... Пусть не пытаются впредь меня растрогать, пусть не изображают толпу, как мою страждущую сестру. Человек одинок. Ужасно одинок. И это единственная неоспоримая вещь.

    Г-н Анри (склоняется к нему). Но ты одинок потому, что потерял Эвридику. А хочешь знать, что припасла для тебя жизнь, твоя обожаемая жизнь? В один прекрасный день ты почувствовал бы себя одиноким рядом с живой Эвридикой.

    Орфей. Нет.

    Г-н Анри. Да. Сегодня или завтра, через год, через пять лет, через десять лет, если тебе угодно - может быть, все еще продолжая ее любить, ты заметил бы, что не желаешь больше Эвридики и что Эвридика не желает больше тебя.

    Орфей. Нет.

    Г-н Анри. Да. Именно так глупо все получилось бы. Ты стал бы мсье Орфеем, обманывающим Эвридику.

    Орфей (кричит). Никогда!

    Г-н Анри. Для кого ты так громко кричишь, для меня или для себя? Допустим, если тебе это больше нравится, ты стал бы мсье Орфеем, желающим обмануть Эвридику; не знаю, что лучше.

    Орфей. Я всегда был бы ей верен.

    Г-н Анри. Возможно, довольно долгое время. Бросая при этом боязливые взгляды на других женщин. И медленная, но неумолимая ненависть выросла бы между вами из-за всех тех девушек, к которым ты не решался подойти ради нее...

    Орфей. Неправда.

    Г-н Анри. Правда. И так до того дня, когда одна из этих девушек прошла бы перед тобой, юная и крепкая - ни следа печали, ни следа мысли, - совсем новая женщина для сломленного усталостью Орфея. Ты увидел бы тогда, что смерть, измена, ложь - вещи самые заурядные, несправедливость называется иначе, верность выглядит по-другому.

    Орфей. Нет. Я закрыл бы глаза. Я бежал бы.

    Г-н Анри. В первый раз, может быть. Ты еще некоторое время шел бы рядом с Эвридикой, но шел как человек, мечтающий, чтобы его собака потерялась на улице. А в сотый раз, Орфей!.. (Делает выразительный жест.) Впрочем, может быть, Эвридика первая оставила бы тебя...

    Орфей (на этот раз жалобно). Нет.

    Г-н Анри. Почему - нет? Потому что вчера она тебя любила? Пташка, способная упорхнуть, сама не зная почему, даже если это грозит ей смертью.

    Орфей. Мы не перестали бы любить друг друга, это невозможно.

    Г-н Анри. Может быть, она и не перестала бы тебя любить, бедняжка. Не так-то легко перестать любить. Нежность ведь живет долго. Может быть, перед тем как пойти к любовнику, она отдавалась бы тебе с таким смирением, так ласково, что ты был бы почти счастлив. Такова правда.

    Орфей. Не для нас, не для нас!

    Г-н Анри. Для вас так же, как для других. Для вас еще больше, чем для других. Да вы вконец истерзали бы друг друга именно из-за вашей нежной любви.

    Орфей. Нет.

    Г-н Анри. Да. Или же в один прекрасный день, усталые, улыбающиеся, вялые, вы молчаливо согласились бы отказаться от всякой патетики и стать наконец счастливыми, снисходительными друг к другу. И мы увидели бы смирившихся Орфея и Эвридику...

    Орфей. Нет! Наша любовь длилась бы вечно, пока Эвридика не состарилась бы и не поседела бы рядом со мной, пока я не состарился бы рядом с ней!

    Г-н Анри. Жизнь, твоя обожаемая жизнь, не позволила бы тебе дождаться этого. Она не пощадила бы любовь Орфея и Эвридики.

    Орфей. Неправда.

    Г-н Анри. Правда, бедный мой человечек. Все вы одинаковы. Вы одержимы жаждой вечности и зеленеете от ужаса после первого же поцелуя, смутно предчувствуя, что это долго не продлится. Клятвы иссякают быстро. Тогда вы строите себе дома, потому что камни долговечнее; вы рожаете ребенка с той же целью, как некогда другие удушали его, чтобы сохранить любовь. Вы с легкостью бросаете счастье этого маленького невинного рекрута в сомнительную битву за самое непрочное в мире, - за вашу любовь, любовь мужчины и женщины... И, однако, все это идет прахом, разбивается, распадается так же, как и у тех, кто ни в чем не клялся.

    Отец (полусонный). Ведь я же вам говорю, что жизнь великолепна... (Поворачивается в кресле; рука, держащая сигару, падает; блаженно шепчет.) На бедре...

    Орфей и г-н Анри молча смотрят на него.

    Г-н Анри (приближается к Орфею, отрывистым, низким голосом). Жизнь не сохранила бы твою Эвридику, бедный мой человечек. Но Эвридика может вернуться к тебе навсегда. Эвридика вашей первой встречи, вечно чистая и юная, неизменная...

    Орфей (смотрит на него; после небольшой паузы, качая головой). Нет.

    Г-н Анри (улыбаясь). Почему нет, бедняга?

    Орфей. Нет, я не хочу умирать. Я ненавижу смерть.

    Г-н Анри (тихо). Ты несправедлив. Почему ты ненавидишь смерть? Смерть прекрасна. Только в ней одной и может жить любовь. Ты слышал сейчас, как твой отец рассуждал о жизни. Не правда ли, как это смешно и жалко! Но так оно и есть... Шутовство, нелепая мелодрама - это и есть жизнь. Тяжеловесность, театральные эффекты - это тоже она. Попробуй пройди по жизни со своей маленькой Эвридикой, и при выходе ты обнаружишь, что платье ее все захватано чужими руками, обнаружишь с удивлением, что и сам ты измельчал. Если только ты вообще обнаружишь ее, обнаружишь себя. Я предлагаю тебе нетленную Эвридику. Эвридику в ее истинном обличии, чего жизнь никогда тебе не подарит. Хочешь ли ты такую? (Отец начинает чудовищно громко храпеть.) Твой отец захрапел, Орфей. Взгляни на него. Он уродлив. Он вызывает жалость. Он жил. Как знать? Быть может, он не так глуп, как только что в этом сам признавался. Быть может, была минута, когда он прикоснулся к любви или красоте. Взгляни на него, как он цепляется за свое существование, этот жалкий храпящий скелет, рухнувший в кресло. Посмотри на него хорошенько. Глядя на лица, хранящие следы прожитых лет, думают, что на них написан страх смерти. Какое заблуждение! Напротив, страшно то, что сквозь все это - бороды, пенсне и солидный вид - проступают вялые, расплывчатые черты пятнадцатилетнего подростка, окарикатуренные, но все те же, неизменные. Жизнь - вот что страшно. Юнцы с морщинистыми лицами, хихикающие, бессильные и безвольные, но с каждым годом все более самоуверенные и самовлюбленные. Таковы люди... Посмотри внимательно на своего юного отца, Орфей, и подумай о том, что Эвридика ждет тебя.

    Орфей (внезапно, после паузы). Где?

    Г-н Анри (улыбаясь подходит к нему). Ты всегда все хочешь знать, бедный мой человечек... Я тебя очень люблю. Мне было больно смотреть на твои страдания. Но теперь всему этому конец. Ты увидишь, каким все станет чистым, сияющим, яс­ным... Вот твой мир, маленький Орфей...

    Орфей. Что надо делать?

    Г-н Анри. Возьми плащ, ночь прохладная. Выйди из города и иди все прямо по дороге. Когда дома станут реже, ты поднимешься на холм у небольшой оливковой рощи. Это там.

    Орфей. Что там?

    Г-н Анри. Там у тебя произойдет свидание с твоей смертью. В девять часов. Уже пора, не заставляй ее ждать.

    Орфей. Я снова увижу Эвридику?

    Г-н Анри. Тотчас же.

    Орфей (берет свой плащ). Хорошо, прощай. (Уходит.)

    Г-н Анри. До свидания, бедный мой человечек. (Храп отца усиливается, он напоминает непрерывную барабанную дробь, которая не утихнет до конца сцены. Освещение незаметно меняется. Неподвижно стоит все на том же месте, засунув руки в карманы; внезапно тихо.) Войди.

    Дверь медленно открывается, входит Эвридика, она остается в глубине комнаты.

    Эвридика. Он согласился?

    Г-н Анри. Да, согласился.

    Эвридика (умоляюще сложив руки). Мой любимый, пожалуйста, приходи быстрее.

    Г-н Анри. Он идет.

    Эвридика. Ему хоть не будет больно?

    Г-н Анри (тихо). А тебе разве было больно?

    Коридорный (стучится и входит). Разрешите, мсье, я приготовлю постель. (Задергивает занавеси и начинает стелить постель. Он много раз проходит перед Эвридикой, не видя ее. С улыбкой поглядывает на отца.) Мсье храпит, говорят, это признак хорошего здоровья. Моя мать уверяла, что храпят только жуиры. Я слышал, что мсье разговаривал и боялся, что потревожу его.

    Г-н Анри. Я говорил сам с собой.

    Коридорный. Со мной это тоже случается. Иногда говоришь себе такие вещи, которые другие тебе ни за что не скажут. А как чувствует себя молодой человек, мсье?

    Г-н Анри. Хорошо.

    Коридорный. Но должно быть, для него это был ужасный удар.

    Г-н Анри. Да.

    Коридорный. Как по-вашему, он когда-нибудь утешится?

    Г-н Анри. Да. Который теперь час?

    Коридорный. Без двух минут девять, мсье. (В молчании стелит постель.) Слышен только все усиливающийся храп отца.

    Г-н Анри (внезапно окликает). Коридорный!

    Коридорный. Да, мсье?

    Г-н Анри. Велите подать мне счет, сегодня вечером я уезжаю.

    Коридорный. Вчера мсье сказал...

    Г-н Анри. Я передумал, на сей раз я уезжаю.

    Коридорный. Хорошо, мсье. С Марселем теперь покончено, да, мсье?

    Г-н Анри. Да. (Коридорный собирается уйти.) Сколько сейчас времени?

    Коридорный. Ровно девять, мсье. (Выходит, оставляя дверь широко открытой.)

    Г-н Анри (Эвридике, которая стоит неподвижно). Вот и он.

    Эвридика (тихо). Он сможет на меня смотреть?

    Г-н Анри. Да, теперь ему нечего бояться, что он потеряет тебя.

    Входит Орфей, нерешительно останавливается на пороге, словно ослепленный светом.

    Эвридика (бежит к нему, обнимает его). Любимый мой, как ты долго!

    Вдали часы бьют девять.

    Отец (внезапно перестает храпеть и просыпается, у него урчит в животе; затягиваясь потухшей сигарой). Гляди-ка, я спал? Где Орфей? (Г-н Анри не отвечает. Оглядывается вокруг себя, обеспокоен.) Он вышел? Да отвечайте же наконец, черт побери! Где Орфей?

    Г-н Анри (указывая ему на обнявшуюся чету, которую тот не видит). Орфей соединился наконец с Эвридикой!

    Отец, ошеломленный, встает, сигара выпадает у него из рук. Занавес


    Антигона

    Действующие лица

  • Антигона
  • Креон
  • Гемон
  • Исмена
  • Эвридика
  • Кормилица
  • Стражники
  • Хор

    Действие первое

    При поднятии занавеса все ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА на сцене. Они разговаривают, вяжут, играют в карты. От них отделяется ХОР и выходит вперед.

    ХОР. Я мог бы жить и по ту сторону перегородки, разделяющей положительное и отрицательное. В общем-то, мне кажется, что я поднялся над такими разделениями и создаю некую гармонию двух этих начал, выраженную пластически, но не в категориях этики. Говоря по существу, мы, конечно, еще не начинали жить. Мы уже не животные, но, несомненно, еще не люди. С той поры, как возникло искусство, об этом твердил нам каждый великий художник.
    Ну что ж, начнем. Эти персонажи сейчас сыграют перед вами трагедию об Антигоне. Антигона - маленькая худышка, что сидит вон там, уставившись в одну точку и молчит. Она думает. Она думает, что вот сейчас станет Антигоной, что из худой, смуглой и замкнутой девушки, которую никто в семье не принимал всерьез, внезапно превратится в героиню и выступит одна против целого мира, против царя Креона, своего дяди. Они думает, что умрет, хотя молода и очень хотела бы жить. Но ничего не поделаешь: ее зовут Антигоной, и ей придется сыграть свою роль до конца... С той минуты, как поднялся занавес, она чувствует, что с головокружительной быстротой удаляется от сестры Исмены, которая смеется и болтает с молодым человеком; от всех нас, спокойно глядящих на нее, - мы ведь не умрем сегодня вечером.
    Юноша, беседующий с белокурой счастливой красавицей Исменой, - Гемон, сын Креона. Он жених Антигоны. Все влекло его к Исмене: любовь к танцам и играм, желание счастья и удачи и чувственность тоже, ведь Исмена гораздо красивее Антигоны. Но однажды вечером на балу, где он танцевал только с Исменой, которая была ослепительна в своем новом платье, он отыскал Антигону, мечтавшую, сидя в уголке, - в той же позе, что и сейчас, обхватив руками колени, - и попросил ее стать его женой. Почему? Этого никто никогда не мог понять. Антигону это удивило, она подняла на него свои серьезные глаза и, грустно улыбнувшись, дала свое согласие... Оркестр начинал новый танец. Там, в кругу других юношей, громко смеялась Исмена. А он, он теперь должен был стать мужем Антигоны. Он не знал, что на свете никогда не будет мужа Антигоны и что этот высокий титул давал ему лишь право на смерть.
    Крепкий седой мужчина, о чем-то размышляющий, рядом с которым стоит юный прислужник, - это Креон. Он царь. Лицо его в морщинах, он утомлен; ему выпала нелегкая роль - управлять людьми. Раньше, во времена Эдипа, когда он был всего лишь первым вельможей при дворе, он любил музыку, красивые переплеты, любил бродить по антикварным лавочкам в Фивах. Но Эдип и его сыновья умерли. Креон бросил свои книги и безделушки, засучил рукава и стал на их место.
    Иной раз вечером он чувствует усталость и спрашивает себя, не бесполезное ли это занятие - управлять людьми? Не лучше ли поручить эту грязную другим, тем, которые не привыкли много раздумывать... Но утром перед ним снова возникают вопросы, которые требуют срочного решения, и он встает, спокойный, как рабочий на пороге трудового дня.
    Пожилая женщина, что стоит рядом с кормилицей, воспитавшей обеих сестер, и вяжет, - это Эвридика, жена Креона. Она будет вязать на протяжении всей трагедии, пока не наступит ее черед идти умирать. Она добрая, любящая, полна достоинства, но не может быть мужу подмогой.
    Наконец, трое мужчин, играющих в карты, сдвинув шапки на затылок, - это стражники. Они, в сущности, неплохие парни; у каждого из них, как у всех людей, есть жена, дети, мелкие заботы, но уже будьте спокойны, они в любую минуту схватят обвиняемых. Но сейчас они служат Креону - до тех пор, пока новый владыка Фив, должным образом облеченный властью, в свою очередь не прикажет арестовать его.
    А теперь, когда вы познакомились со всеми героями, мы приступим к трагедии. Она начинается с момента, когда сыновья Эдипа, Этеокл и Полиник, которые должны были поочередно, в течение года каждый, править Фивами, вступили в борьбу и убили друг друга под стенами города. Этеокл, старший, по окончании срока своего правления отказался уступить место брату. Семь чужеземных царей, которых Полиник перетянул на свою сторону, были разбиты перед семью вратами Фив. Теперь город спасен, враждовавшие братья погибли, и Креон, новый царь, повелел старшего брата, Этеокла, похоронить торжественно, с почестями, а тело Полиника, это бунтовщика, бродяги, бездельника, не оплаканное и не похороненное, оставить на растерзание воронам и шакалам. Всякий, кто осмелится предать его земле, будет безжалостно осужден на смерть.

    Пока ХОР говорит, ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА одно за другим покидают сцену. ХОР тоже скрывается. Освещение на сцене меняется. Мертвенно-бледный рассвет проникает в спящий дом. АНТИГОНА приоткрывает дверь и выходит на цыпочках, босиком, держа сандалии в руках. На мгновение она останавливается, прислушивается. Появляется КОРМИЛИЦА.

    КОРМИЛИЦА. Откуда ты?

    АНТИГОНА. С прогулки, няня. До чего же было красиво! Сначала все кругом серое... Но сейчас - ты представить себе не можешь - все стало розовым, желтым, зеленым, словно на цветной открытке. Нужно вставать пораньше, няня, если хочешь увидеть мир без красок. (Собирается уйти.)

    КОРМИЛИЦА. Я встала, когда было еще совсем темно, пошла в твою комнату посмотреть, не сбросила ли ты во сне одеяло, глядь - а постель пуста!

    АНТИГОНА. Сад еще спал. Я застала его врасплох, няня. Он и не подозревал, что я любуюсь им. Как красив сад, когда он еще не думает о людях!

    КОРМИЛИЦА. Ты ушла. Я побежала к дверям: ты оставила их полуоткрытыми.

    АНТИГОНА. Поля были мокрые от росы и чего-то ожидали. Все кругом чего-то ожидало. Я шла одна по дороге, звук моих шагов гулко отдавался в тишине, и мне было неловко - ведь я прекрасно знала, что ждут не меня. Тогда я сняла сандалии и осторожно проскользнула в поле, так что оно мне не заметило.

    КОРМИЛИЦА. Придется тебе вымыть ноги, прежде чем ты ляжешь в постель.

    АНТИГОНА. Я больше не лягу.

    КОРМИЛИЦА. Но ты ведь поднялась в четыре часа! Даже четырех не было!

    АНТИГОНА. Если каждое утро вставать так рано, наверно, всегда будет так же приятно выйти первой в поле. Правда, няня?

    КОРМИЛИЦА. Утро? Была еще ночь! Ты думаешь, обманщица, так я тебе и поверю, что ты ходила на прогулку! Отвечай, где ты была?

    АНТИГОНА (со странной улыбкой). Да, правда, была еще ночь. Только одна я в полях и думала, что уже утро. Это чудесно, няня! Сегодня я первая увидела, как настал день.

    КОРМИЛИЦА. Ты была на свидании.

    АНТИГОНА (тихо). Да, я была на свидании.

    КОРМИЛИЦА. У тебя есть возлюбленный!

    АНТИГОНА (странным тоном, после паузы). Да, няня, у меня есть возлюбленный. Бедняга!

    КОРМИЛИЦА. Боже милосердный! Я думала, что ты вырастешь честной девушкой! Но это даром тебе не пройдет, моя милая! Твой дядя, твой дядя Креон все узнает, будь уверена!

    АНТИГОНА (устало). Да, няня, узнает. Оставь меня в покое.

    КОРМИЛИЦА. А Гемон, твой жених? Ты же обручена с ним! Хороша невеста вскакивает в четыре утра и бежит на свидание к другому! Знаешь, что я должна была бы сделать?

    АНТИГОНА. Не кричи так, нянечка. Не сердись на меня сегодня.

    КОРМИЛИЦА. Не кричи? Так мне вдобавок и кричать нельзя? Вот как! А обещание, которое я давала твоей матери! Знаешь, что она сказала бы, будь она здесь? «Старая дура - да, старая дура, - ты не сумела сохранить мою девочку чистой. И кричала ты на них, и ворчала словно сторожевой пес, и кутала их, чтобы не простудились, и гоголь-моголем пичкала, чтобы были здоровыми; но в четыре часа утра ты, спишь, спишь как сурок, хоть не имеешь права глаз сомкнуть, и они преспокойно удирают, ты приходишь к ним в комнату, а постель давно уже остыла...». Вот что скажет твоя мать, когда я увижу ее на том свете, и мне станет стыдно. Я только опущу голову и скажу: «Да, все это правда, госпожа Иокаста!»

    АНТИГОНА. Няня! Ты сможешь смело глядеть в глаза моей матери, когда увидишь ее. И она скажет: «Здравствуй, няня, спасибо тебе за маленькую Антигону. Ты хорошо заботилась о ней». Мама знает, почему я уходила сегодня утром.

    КОРМИЛИЦА. Так у тебя нет возлюбленного?

    АНТИГОНА. Нет, нянечка.

    КОРМИЛИЦА. Ты что, смеешься надо мной? А если бы ты меня любила, ты сказала бы мне правду. Почему твоя постель была пуста, когда я пришла подоткнуть одеяло?

    АНТИГОНА. Нянечка, пожалуйста, перестань. Все это глупости. Я чиста, у меня нет другого возлюбленного, кроме Гемона, моего жениха, клянусь тебе. Я даже могу поклясться, если хочешь, что у меня никогда не будет другого возлюбленного.

    Входит ИСМЕНА.

    ИСМЕНА. Ты уже встала? Я заходила в твою комнату.

    АНТИГОНА. Да, я уже встала.

    ИСМЕНА. Ты больна?

    АНТИГОНА. Нет, просто немного устала. (Улыбается.) Это потому, что я рано поднялась.

    ИСМЕНА. Я тоже не спала.

    АНТИГОНА (снова улыбается). Тебе надо выспаться, а то завтра ты будешь не такой красивой.

    ИСМЕНА. Не смейся надо мной!

    АНТИГОНА. Я не смеюсь. Сегодня твоя красота придает мне сил. Помнишь, какой несчастной я чувствовала себя в детстве? Я старалась измазать тебя грязью, засовывала тебе за шиворот гусениц. Однажды я привязала тебя к дереву и отрезала тебе волосы, твои прекрасные волосы... (Гладит ее по волосам.) Разве станешь думать о всякой ерунде, когда у тебя такие прекрасные, мягкие волосы, так аккуратно причесанные!

    ИСМЕНА (внезапно). Почему ты говоришь о пустяках?

    АНТИГОНА (тихо, продолжая гладить ее по волосам). Я не говорю о пустяках...

    ИСМЕНА. Знаешь, Антигона, я все обдумала.

    АНТИГОНА. Да.

    ИСМЕНА. Я думала всю ночь. Ты сошла с ума!

    АНТИГОНА. Да.

    ИСМЕНА. Мы не можем.

    АНТИГОНА (после паузы, тихим голосом). Почему?

    ИСМЕНА. Он велит нас казнить.

    АНТИГОНА. Конечно. Каждому свое. Он должен осудить нас на смерть, а мы - похоронить брата. Так уж все распределено. Что ж тут можно поделать?

    ИСМЕНА. Я не хочу умирать.

    АНТИГОНА (тихо). И я тоже не хотела бы умирать.

    ИСМЕНА. Слушай, я думала всю ночь. Я старше тебя и всегда поступаю разумнее. А вот ты вечно делаешь, что тебе в голову взбредет, даже если это страшная глупость. Я более уравновешенная. Всегда все обдумываю.

    АНТИГОНА. Иногда не надо слишком много думать.

    ИСМЕНА. Надо, Антигона. Разумеется, все это ужасно, мне тоже жалко брата, но я отчасти понимаю и дядю.

    АНТИГОНА. А я не хочу понимать отчасти!

    ИСМЕНА. Он царь, он обязан подавать пример.

    АНТИГОНА. Но я не царь, я не обязана подавать пример...

    ИСМЕНА. Выслушай хотя бы меня! Я чаще, чем ты, бываю права.

    АНТИГОНА. А я не хочу быть правой.

    ИСМЕНА. Попробуй, хоть понять!

    АНТИГОНА. Понять... Я только это и слышу от вас с тех пор, как себя помню. Нужно было понять, что нельзя прикасаться к воде, прекрасной, холодной воде, потому что она может пролитья на пол, что нельзя прикасаться к земле, потому что она может выпачкать платье... Нужно было понять, что нельзя съедать все сразу, нельзя отдавать нищему, которого встретишь на дороге, все, что у тебя в карманах; нельзя бежать, бежать наперегонки с ветром, пока не упадешь. И пить, когда жарко, и купаться рано утром или поздно вечером, как раз тогда, когда хочется! Понимать. Всегда понимать! Я не хочу понимать.

    ИСМЕНА. Он сильнее нас, Антигона. Он - царь. Все в городе думают так же, как он. Их тысячи, много тысяч, они кишат на улицах Фив.

    АНТИГОНА. Я не слушаю тебя.

    ИСМЕНА. Они будут орать. Нас схватят тысячи рук, тысячеликая толпа будет сверлить нас взглядом. Нам будут плевать в лицо. И когда нас повезут в повозке к месту казни, их ненависть, их смрад, их насмешки всю дорогу будут сопровождать нас. А на площади стеной станут стражники, с тупыми багровыми лицами, в жестких воротничках, с грубыми, чисто вымытыми руками и бычьим взглядом. И ничто не поможет - ни крики, ни мольбы: они будут выполнять все, что прикажут, как рабы, не задумываясь, хорошо это или плохо... А страдания? Ведь нам придется страдать, испытывать боль, и она будет все сильней и сильней и станет совсем нестерпимой; нам покажется, что она дошла до предела, но она будет все усиливаться... Как пронзительный крик, который становится все резче... О, я не могу, не могу!

    АНТИГОНА. Как ты хорошо все обдумала!

    ИСМЕНА. Я думала всю ночь. А ты?

    АНТИГОНА. Я тоже можешь не сомневаться.

    ИСМЕНА. Ты знаешь, я не храброго десятка.

    АНТИГОНА (тихо). Я тоже. Что ж из того?

    Пауза.

    ИСМЕНА (неожиданно). Разве тебе не хочется жить? (Порывисто бросается к Антигоне). Антигона!

    АНТИГОНА (выпрямившись, громко). Нет, оставь меня! Теперь не время обнявшись хныкать. Ты говоришь, что все обдумала? По-твоему, можно отступить только потому, что весь город ополчится против тебя, что тебя ждут страдания и ты боишься смерти?

    ИСМЕНА (опускает голову). Да.

    АНТИГОНА. Ну что ж, воспользуйся этим предлогом.

    ИСМЕНА (бросаясь к ней). Антигона, умоляю тебя! Пусть мужчины верят в высокие идеалы и умирают за них. Но ты же девушка!

    АНТИГОНА (сквозь зубы). Да, девушка.

    ИСМЕНА. Счастье так близко! Тебе нужно только протянуть руку, и оно твое. Ты помолвлена, ты молода, ты красива...

    АНТИГОНА (глухо). Нет, я не красива.

    ИСМЕНА. Ты красива не так, как мы, - иначе. И ты отлично знаешь, что именно на тебя оборачиваются, замолкают и глядят на тебя во все глаза, пока ты не завернешь за угол. (Помолчав). А Гемон?

    АНТИГОНА (сдержанно). Сейчас я поговорю с Гемоном, и с Гемоном все будет кончено.

    ИСМЕНА. Ты сошла с ума!

    АНТИГОНА (улыбаясь). Пойди приляг, Исмена... Видишь, уже светло, и теперь я все равно ничего не могла бы сделать. Тело брата тесным кольцом окружили стражники. Они охраняют его, как будто ему и вправду удалось стать царем. Иди приляг, ты побледнела от усталости.

    ИСМЕНА. А ты?

    АНТИГОНА. Мне не хочется спать... Но обещаю тебе, что никуда не пойду, пока ты не проснешься. Иди поспи еще. Солнце только взошло. У тебя глаза слипаются. Пойди же...

    ИСМЕНА. Я ведь смогу тебя убедить, правда? Смогу тебя убедить? Ты выслушаешь меня еще раз?

    АНТИГОНА (устало). А теперь, прошу тебя, иди поспи. А то завтра ты будешь не такой красивой. Да, я выслушаю тебя. Я всех вас выслушаю. (С грустной улыбкой провожает взглядом уходящую Исмену, потом устало садится.) Бедная Исмена!

    АНТИГОНА. Няня! Няня!

    КОРМИЛИЦА. Что у тебя болит?

    АНТИГОНА. Ничего, нянечка. Но все равно укутай меня получше, как бывало, когда я болела... Ах, нянечка, ты прогоняла лихорадку, прогоняла кошмары, тени. Ты прогоняла ночь с ее безмолвным диким воем... Ты, нянечка, прогоняла и саму смерть. Дай мне руку, как бывало, когда ты сидела у моей постели.

    КОРМИЛИЦА. Да что с тобой?

    АНТИГОНА. Ничего, нянечка. Просто я еще мала для всего этого... Но никто, кроме тебя, не должен об этом знать.

    КОРМИЛИЦА. Для чего мала?

    АНТИГОНА. Ни для чего, нянечка. Главное, ты со мной. Я держу твою добрую руку. Может быть, она еще раз спасет меня? Ведь ты, нянечка, всемогуща.

    КОРМИЛИЦА. Что ж я могу для тебя сделать?

    АНТИГОНА. Ничего, нянечка. Только приложи руку к моей щеке, вот так (На минуту замирает, закрыв глаза). Ну вот, я больше не боюсь. (Помолчав, другим тоном.) Слушай, нянечка! Мою собаку, Милку...

    КОРМИЛИЦА. Ну?

    АНТИГОНА. Обещай, что никогда больше не будешь бранить ее.

    КОРМИЛИЦА. Да ведь она все пачкает своими грязными лапами! Ее и в дом-то нельзя пускать.

    АНТИГОНА. Не брани ее, даже если она все пачкает. Обещай мне это, нянечка!

    КОРМИЛИЦА. Что ж, по-твоему, она тут все перепортит, а я ей слова не скажи?

    АНТИГОНА. Да, нянечка.

    КОРМИЛИЦА. Ну, это уж слишком!

    АНТИГОНА. Пожалуйста, нянечка! Ты же любишь Милку, мою добрую головастую Милку. И, в конце концов, ты ведь обожаешь уборку. Ты была бы просто несчастной, не будь грязи... Ну прошу тебя, не брани мою Милку!

    КОРМИЛИЦА. А если она испортит ковры?

    АНТИГОНА. Все равно, обещай, что ты не будешь бранить ее. Я тебя очень-очень прошу, нянечка!

    КОРМИЛИЦА. Знаешь ведь, что не могу тебе отказать, когда ты ласкаешься ко мне... Ну ладно, ладно. Я буду убирать за ней и ни разу не заворчу. Ты совсем мне голову заморочила!

    АНТИГОНА. И еще обещай мне, что будешь с ней все время разговаривать.

    КОРМИЛИЦА. Да где это видано?! Говорить с собакой!

    АНТИГОНА. В том-то и дело, не говори с ней как с собакой. Говори, как с человеком, ты же слыхала, как я с ней разговариваю...

    КОРМИЛИЦА. Ну нет! Хоть я из ума еще не выжила! Да зачем это тебе, чтобы все в доме разговаривали с собакой, как ты?

    АНТИГОНА (тихо). А если я вдруг не смогу с ней больше разговаривать?

    КОРМИЛИЦА (не понимая). Не сможешь с ней разговаривать? Почему?

    АНТИГОНА (отворачивается; потом твердо). А потом, если она будет слишком тосковать, все время ждать меня, смотреть на дверь, как будто я только что вышла, тогда убей ее, няня. Только чтобы ей не было больно.

    КОРМИЛИЦА. Убить твою собаку? Да ты, никак, нынче сошла с ума?

    АНТИГОНА. Нет, няня.

    КОРМИЛИЦА. Гемон.

    Входит ГЕМОН.

    АНТИГОНА. Оставь нас, нянечка, и не забудь, что ты мне обещала.

    КОРМИЛИЦА уходит.

    АНТИГОНА (подбегает к Гемону). Прости, Гемон, что я ссорилась с тобой вчера вечером, прости за все! Это я была неправа. Пожалуйста, прости меня!

    ГЕМОН. Ты прекрасно знаешь, что я простил тебя, едва за тобой захлопнулась дверь. Еще не исчез запах духов, которыми ты надушилась, а я уже простил тебя. (Обнимает ее, смотрит на нее, улыбается). У кого ты стащила духи?

    АНТИГОНА. У Исмены.

    ГЕМОН. А губную помаду, а пудру, а красивое платье?

    АНТИГОНА. Тоже у нее.

    ГЕМОН. Для кого же ты так принарядилась?

    АНТИГОНА. Я скажу тебе. Потом. (Крепче прижимается к нему.) О милый мой какой я была глупой! Вечер пропал... Такой прекрасный вечер!

    ГЕМОН. Ничего, у нас будет еще немало вечеров, Антигона.

    АНТИГОНА. А может быть, и не будет.

    ГЕМОН. И немало размолвок. Счастья без размолвок не бывает.

    АНТИГОНА. Счастья, да... Слушай, Гемон!

    ГЕМОН. Я слушаю.

    АНТИГОНА. Не смейся. Будь сегодня серьезным.

    ГЕМОН. Я серьезен.

    АНТИГОНА. И обними меня. Обними так крепко, как никогда еще не обнимал. Чтоб вся твоя сила перелилась в меня.

    ГЕМОН. Вот! Изо всех своих сил!

    АНТИГОНА (вздохнув). Как хорошо.

    Некоторое время они стоят молча обнявшись.

    (Потом тихо.) Послушай, Гемон!

    ГЕМОН. Да.

    АНТИГОНА. Я хотела сказать тебе сегодня утром... Мальчик, который родился бы у нас с тобой...

    ГЕМОН. Да.

    АНТИГОНА. Знаешь, я сумела бы защитить его от всего на свете.

    ГЕМОН. Да, Антигона.

    АНТИГОНА. О, я так крепко обнимала бы его, что ему никогда не было бы страшно, клянусь тебе! Он не боялся бы ни наступающего вечера, ни палящих лучей полуденного солнца, ни теней... Наш мальчик, Гемон! Мать у него была бы такая маленькая, плохо причесанная, но самая надежная, самая настоящая из всех матерей на свете, даже тех, у кого пышная грудь и большие передники. Ты веришь в это, правда?

    ГЕМОН. Да, любовь моя.

    АНТИГОНА. И ты веришь, что у тебя была бы настоящая жена?

    ГЕМОН (обнимает ее). У меня настоящая жена.

    АНТИГОНА (внезапно вскрикивает, прильнув к нему). Так ты любил меня, Гемон? Ты любил меня в тот вечер? Ты уверен в этом?

    ГЕМОН (тихонько укачивая ее). В какой вечер?

    АНТИГОНА. Уверен ли ты, что тогда, на балу, когда отыскал меня в углу, ты не ошибся, тебе нужна была именно такая девушка? Уверен ли ты, что ни разу с тех пор не пожалел о своем выборе? Ни разу даже втайне не подумал, что лучше был бы сделать предложение Исмене?

    ГЕМОН. Дурочка!

    АНТИГОНА. Ты меня любишь, правда? Любишь как женщину? Твои руки, сжимающие меня, не лгут? Твои большие руки, которые обхватили меня? Меня не обманывают запах и тепло твоего тела и беспредельное доверие, которое я испытываю, когда склоняю голову к тебе на плечо?

    ГЕМОН. Да, я люблю тебя как женщину, Антигона.

    АНТИГОНА. Но ведь я худа, а Исмена - точно золотисто-розовый плод.

    ГЕМОН (шепчет). Антигона...

    АНТИГОНА. О, я сгораю от стыда. Но сегодня мне нужно знать. Скажи правду, прошу тебя! Когда ты думаешь о том, что я стану твоей, чувствуешь ли ты, что у тебя внутри будто пропасть разверзается, будто что-то в тебе умирает?

    ГЕМОН. Да, Антигона.

    АНТИГОНА (вздохнув после паузы). И я тоже чувствую это. Я хотела сказать тебе, что была бы горда стать твоей женой, настоящей женой, на которую всегда можно опереться не задумываясь, как на ручку кресла, где отдыхаешь по вечерам, как на вещь, целиком принадлежащую тебе. (Высвобождается из его объятий и продолжает другим тоном.) Ну вот. А теперь я хочу сказать тебе еще кое-что. И когда я все скажу, ты немедленно уйдешь, ни о чем не расспрашивая. Даже если мои слова покажутся тебе странными, даже если они причинят тебе боль. Поклянись мне!

    ГЕМОН. Что еще ты хочешь мне сказать?

    АНТИГОНА. Сперва поклянись, что уйдешь молча, даже не взглянув на меня. Если ты меня любишь - поклянись мне, Гемон! (Смотрит на него, лицо у нее потерянное, несчастное.) Ну поклянись мне, пожалуйста, я очень прошу тебя, Гемон... Это мое последнее сумасбродство, и ты должен мне его простить.

    ГЕМОН (после паузы). Клянусь.

    АНТИГОНА. Спасибо. Так вот, сначала о вчерашнем. Ты сейчас спросил, почему я пришла в платье Исмены, надушенная, с накрашенными губами. Я была глупой. И была не очень уверена, что ты действительно хочешь меня, поэтому нарядилась, чтобы быть похожей на других девушек и зажечь в тебе желание.

    ГЕМОН. Так вот для чего?

    АНТИГОНА. Да. А ты стал смеяться надо мной, мы поссорились, я не смогла побороть свой скверный характер и убежала... (Тише.) Но я приходила для того, чтобы быть твоей, чтобы уже стать твоей женой.

    Он отступает, хочет что-то сказать.

    (Кричит.) Стоять! Ты поклялся не спрашивать почему! Ты поклялся мне, Гемон! (Тише, смиренно.) Умоляю тебя... (Отворачивается, твердым голосом.) Впрочем, я скажу тебе. Я хотела стать твоей женой, несмотря ни на что, потому что люблю тебя, очень люблю, и потому что - прости меня, любимый, если я причиняю тебе боль! - потому что я никогда, никогда не смогу быть твоей женой!

    Он онемел от удивления.

    (Отбегает к окну и кричит.) Гемон, ты поклялся! Уйди! Сейчас же уйди, не сказав ни слова. Если ты заговоришь, если сделаешь шаг ко мне, я выброшусь из окна. Клянусь тебе, Гемон! Клянусь нашим мальчиком, о котором мы мечтали, мальчиком, которого у нас никогда не будет. Уходи же, уходи скорей! Завтра ты все узнаешь. Ты узнаешь все очень скоро! (Говорит с таким отчаянием, что Гемон повинуется и идет к выходу.) Пожалуйста, уйди, Гемон! Это все, что ты еще можешь для меня сделать, если любишь! (ГЕМОН уходит.) Ну вот, Антигона, и с Гемоном покончено.

    По сцене катятся три клубка. Появляется ЭВРИДИКА и за ней - входит ИСМЕНА

    ИСМЕНА (зовет). Антигона!.. Ты здесь?

    АНТИГОНА (не двигаясь с места). Да, я здесь.

    ИСМЕНА. Я не могу спать. Я боялась, что ты все-таки убежишь и попытаешься похоронить его, хотя уже совсем светло. Антигона, сестренка моя, вот мы все здесь, мы с тобой: и Гемон, и няня, и я, и твоя собака Милка... Мы любим тебя мы живые, и ты всем нам нужна. А Полиник мертв, и он тебя не любил. Он всегда был чужой нам, он был плохим братом. Забудь о нем, Антигона, как он забыл о нас! Пусть тело его останется без погребения, пусть его зловещая тень будет вечно скитаться, раз так повелел Креон. Не берись за то, что выше твоих сил. Ты никогда ничего не боишься, но ведь ты такая маленькая, Антигона. Останься с нами, не ходи туда ночью, умоляю тебя! (Смеется).

    Два карлика уносят АНТИГОНУ. ИСМЕНА уходит. Пробегают три карлика. Входит КРЕОН и СТРАЖНИК.

    1-Й СТРАЖНИК (вытягиваясь и отдавая честь). Стражник Жона, второй роты. Значит, так, начальник. Мы бросили жребий, кому идти. И выпало мне. Так вот, начальник. Я и пришел, потому что решили - пусть уж один все объяснит, и еще потому, что нельзя всем троим уйти с поста. Мы, начальник, втроем стоим в карауле возле трупа. Значит, я не один, нас трое. Кроме меня еще Дюран и старший, Будусс. Вот-вот, начальник. Я говорил то же самое. Явиться должен был старший. Когда других командиров нет, за все отвечает старший. Но они не согласились и решили бросить жребий. Прикажете пойти за старшим? Я на службе семнадцать лет. Пошел в армию добровольцем, награжден медалью, две благодарности в приказе. Я на хорошем счету, начальник. Служу усердно. Знаю только приказы. Командиры говорят: «На этого Жона можно положиться». По правилам, должен был явиться старший. Правда, я уже представлен к повышению, но еще не произведен. Производство должно состояться в июне. Ну так вот, начальник: труп... (Появляются ПРИЗРАКИ.) Мы вовсе не спали! Заступили в два часа ночи, самое собачье время. Знаете, начальник, когда ночь на исходе. Веки словно свинцом налиты, голова тяжелая, мерещится, будто тени какие-то движутся, и утренний туман стелется... Они выбрали подходящее время!.. Но мы все были на посту, разговаривали и топали ногами, чтобы согреться... Мы не спали, начальник, все трое можем поклясться, что не спали! Да и слишком уж холодно было... И вот я взглянул на труп... Мы стояли в двух шагах от него, но я все-таки поглядывал время от времени... Таков уж я, начальник все делаю на совесть. Вот почему командиры говорят: «На этого Жона...».

    ПРИЗРАКИ
    Царь! Человек ни в чем не должен клясться:
    Окажется потом, что он солгал.
    Я говорил, что не вернусь сюда,
    Так был убит угрозами твоими,
    Однако радость, коль не ждешь ее,
    Бывает выше всяких удовольствий,
    И вот я снова здесь, хотя и клялся.
    Веду ее: схватили мы девицу,
    Когда умершего обрядом чтила.
    Я видел сам, как тело хоронила,
    Запрет нарушив, - ясно говорю!
    Так было дело. Страшные угрозы
    Твои услышав, мы туда вернулись,
    С покойника смахнули пепел, - тело,
    Наполовину сгнившее, открыли,
    А сами сели на пригорке так,
    Чтоб с ветром к нам не доносилось смрада.
    Так время шло, пока на небесах
    Не встало солнце кругом лучезарным
    И зной не запылал. Но тут внезапно
    Поднялся вихрь - небесная напасть,
    Застлал от взоров поле, оборвал
    Листву лесов равнинных; воздух пылью
    Наполнился. Зажмурясь, переносим
    Мы гнев богов... Когда же, наконец,
    Все стихло, видим: девушка подходит
    И стонет громко злополучной птицей,
    Нашедшею пустым свое гнездо.
    Лишь увидала тело обнаженным,
    Завыла вдруг и громко стала клясть
    Виновников. И вот, песку сухого
    В пригоршнях принеся, подняв высоко
    Свой медный, крепко скованный сосуд,
    Чтит мертвого трикратным возлияньем.
    Мы бросились и девушку схватили.
    Она не оробела. Уличаем
    Ее в былых и новых преступленьях,
    Стоит, не отрицает ничего.
    И было мне и сладостно и горько:
    Отрадно самому беды избегнуть,
    Но горестно друзей ввергать в беду.
    А все ж не так ее несчастье к сердцу
    Я принимаю, как свое спасенье.

    1-Й СТРАЖНИК. (Выпаливает.) Я первый это заметил, начальник! Остальные могут подтвердить, что это я первый дал сигнал тревоги.

    КРЕОН. Сигнал тревоги? Почему?

    1-Й СТРАЖНИК. Да этот труп, начальник! Кто-то его засыпал. Правда, чуть-чуть. Тело едва забросали землей... Но так, чтобы его не растерзали хищники.

    КРЕОН (подойдя ближе). А может быть, просто какое-нибудь животное рыло землю?

    1-Й СТРАЖНИК. Никак нет, начальник. Мы тоже сначала так подумали. Но земля была набросана сверху, как полагается по обряду. Видно, знали, что делали.

    КРЕОН. Но кто осмелился? Какой безумец решил ослушаться моего повеления? Заметил ли ты какие-нибудь следы?

    1-Й СТРАЖНИК. Ничего, начальник. Только чуть заметный след, как будто птичка пробежала. Потом, обыскав хорошенько все кругом, Дюран нашел чуть подальше лопатку. Детскую лопатку, совсем старую и заржавленную. Но ведь не мог же ребенок решиться на такое дело! Наш старший все-таки сохранил эту лопатку для следствия.

    КРЕОН (задумчиво, про себя). Ребенок. Хоть оппозиция и разгромлена, но тайно она продолжает действовать повсюду. Все эти друзья Полиника, припрятавшие золото в Фивах; пропахшие чесноком, вожди плебса, вдруг объединившиеся со знатью; жрецы, пытающиеся поживиться, ловя рыбку в мутной воде... Ребенок! Они, наверное, решили, что так будет трогательнее. Представляю себе этого ребенка с физиономией наемного убийцы, с лопаткой, аккуратно завернутой в бумагу и спрятанной под одеждой... Если только они и в самом деле не подучили какого-нибудь ребенка, оглушили его громкими фразами... Невинная душа - неоценимая находка для их партии! Бледный мальчуган, презрительно плюющий в солдат, наводящих на него ружья... Молодая невинная кровь, обагрившая мои руки. Еще один удачный ход! (Приближается к стражнику.) У них должны быть сообщники! Может, они есть и среди стражников. Слушай, ты!..

    1-Й СТРАЖНИК. Начальник, мы сторожили как следует! Дюран присаживался на полчасика, у него болели ноги, но я, начальник, был все время на ногах. Старший может подтвердить.

    КРЕОН. Кому вы успели рассказать о случившемся?

    1-Й СТРАЖНИК. Никому, начальник. Мы сразу же бросили жребий, и вот я пришел.

    КРЕОН. Слушай хорошенько. Приказываю продлить срок вашего дежурства. Те, кто придет вас сменить, пускай вернутся назад. Таков приказ. Возле трупа должны находиться только вы. И ни слова о происшедшем! Вы виновны в том, что небрежно несли караул, вы все равно будете наказаны. Но если вдобавок ты проболтаешься, если в городе распространится слух, что труп Полиника пытались похоронить, я всех вас повешу!

    1-Й СТРАЖНИК (вопит в ужасе). Мы никому не говорили, начальник, клянусь! Но ведь пока я здесь, они, может быть, уже сказали тем, кто пришел нас сменить! (На лбу у него выступают крупные капли пота, язык заплетается.) Начальник, у меня двое детей, один - совсем крошка! Ведь вы подтвердите на военном суде, что я был здесь? Я был тут, с вами! Значит, у меня есть свидетель! Если кто-нибудь и проболтается, так это не я, а другие. У меня есть свидетель!

    КРЕОН. Беги назад, да живей! Если никто не узнает, ты будешь жив.

    СТРАЖНИК выбегает.

    (Некоторое время молчит, затем шепчет.) Ребенок...

    Вступает ХОР.

    ХОР. Ну вот, теперь пружина натянута до отказа. Дальше события будут разворачиваться сами собой. Этим и удобна трагедия - нужен лишь небольшой толчок, чтобы пустить в ход весь механизм, достаточно любого пустяка мимолетного взгляда на проходящую по улице девушку, вдруг взмахнувшую руками, или честолюбивого желания, возникшего в одно прекрасное утро, в момент пробуждения, желания, похожего на внезапно проснувшийся аппетит, или неосторожного вопроса, который однажды вечером задаешь самому себе... И все! А потом остается одно: предоставить событиям идти своим чередом. Беспокоиться не о чем. Все пойдет само собой. Механизм сработан на совесть, хорошо смазан. Смерть, предательство, отчаяние уже здесь, наготове, и взрывы, и грозы, и безмолвие, все виды безмолвия: безмолвие конца, когда рука палача уже занесена; безмолвие начала, когда обнаженные любовники впервые, не смея пошевельнуться лежат в темной комнате; безмолвие, которое обрывает вопли толпы, окружающей победителя, как в кино, когда звук внезапно пропадает, - открытые рты беззвучно шевелятся, а победитель, уже побежденный, одинок среди этого безмолвия...
    Трагедия - дело чистое, верное, она успокаивает... Прежде всего, тут все свои. В сущности, ведь никто не виноват! Не важно, что один убивает, а другой убит. Кому что выпадет. В драме - с предателями, с закоренелыми злодеями, с преследуемой невинностью, с мстителями, ньюфаундлендскими собаками, с проблесками надежды - умирать ужасно, смерть похожа на несчастный случай. Возможно, еще удалось бы спастись, благородный юноша мог бы поспеть с жандармами вовремя. В трагедии чувствуешь себя спокойно, потому что знаешь: нет никакой надежды, даже самой паршивенькой; ты пойман, пойман, как крыса в ловушку, небо обрушивается на тебя, и остается только кричать не стонать, не сетовать, а вопить во всю глотку то, что хотел сказать, что прежде не было сказано и о чем, может быть, еще даже не знаешь. А зачем? Чтобы сказать об этом самому себе, узнать об этом самому. В драме борются, потому что есть надежда выпутаться из беды. Это неблагородно, чересчур утилитарно. В трагедии борьба ведется бескорыстно. Это для царей. Да и, в конце-то концов, рассчитывать ведь не на что!

    Действие второе

    Появляются все ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.

    АНТИГОНА
    Чего ж ты медлишь? Мне твои слова
    Не по душе и по душе не будут.
    Тебе ж противны действия мои.
    Но есть ли для меня превыше слава,
    Чем погребенье брата своего?
    И все они одобрили б меня.
    Когда б им страх не сковывал уста,
    Одна из преимуществ у царя
    И говорить и действовать как хочет.

    КРЕОН. Из граждан всех одна ты мыслишь так.

    АНТИГОНА. Со мной и старцы, да сказать не смеют.

    КРЕОН. Тебе не стыдно думать с ними розно?

    АНТИГОНА. Чтить кровных братьев - в этом нет стыда.

    КРЕОН. А тот, убитый им, тебе не брат?

    АНТИГОНА. Брат - общие у нас отец и мать.

    КРЕОН. За что ж его ты чтишь непочитаньем?

    АНТИГОНА. Не подтвердит умершей этих слов.

    КРЕОН. Ты больше почитаешь нечестивца.

    АНТИГОНА. Но он - мой брат, не раб какой-нибудь.

    КРЕОН. Опустошитель Фив... А тот - защитник!

    АНТИГОНА. Один закон Аида для обоих.

    КРЕОН. Честь разная для добрых и для злых.

    АНТИГОНА. Благочестиво ль это в царстве мертвых?

    КРЕОН. Не станет другом враг и после смерти.

    АНТИГОНА. Я рождена любить, не ненавидеть.

    ЭВРИДИКА. Сад еще спал, он не подозревал, что я любуюсь им. Как красив сад, когда он еще не думает о людях! Поля были мокрые от росы и чего-то ожидали. Все кругом чего-то ожидало. Я шла одна по дороге, звук моих шагов гулко отдавался в тишине, и мне было неловко - ведь я прекрасно знала, что ждут не меня. Тогда я сняла сандалии и осторожно проскользнула в поле, так что оно меня не заметило. Была еще ночь. Только одна я в полях и думала, что уже утро. Сегодня я первая увидела, как настал день.

    ХОР. Я теперь меньше познаю и больше понимаю, но каким-то особенным, незаконным способом. Все увереннее удается мне овладеть даром непосредственности. Во мне развивается способность постигать, улавливать, анализировать, соединять, давать имя, устанавливать факты, выражать их причем все сразу.
    Рай - он повсюду, к нему ведут любые дороги, если только пойти по ним достаточно далеко. Но продвинуться вперед возможно, лишь возвращаясь назад, затем направившись вбок, и вверх, и затем вниз. Нет никакого прогресса, есть только вечное движение и перемещение - оно идет по кругу, спиралеобразно, бесконечно. У каждого человека свое назначение, и единственный наш императив - это следовать своему назначению, приняв его, к чему бы это ни вело.
    Я живу для одного себя, но себялюбия или эгоизма в этом нет и следа. Я всего лишь стараюсь прожить то, что мне отпущено, и тем самым помогаю равновесию вещей в мире. Помогаю движению, нарождению, умиранию, изменению, свершающимся в космосе, и делаю это всеми средствами, день за днем. Отдаю все, чем располагаю. Отдаю в охотку, но и вбираю сам - все, что способен вместить. Я и венценосец, и пират. Я символ равновесия, олицетворение Весов. (СТРАЖНИКИ вносят АНТИГОНУ.) Ну вот, начинается. Маленькую Антигону схватили. Маленькая Антигона впервые может быть сама собой.

    СТРАЖНИКИ. Забрали ее лопатку, а ты опять за свое, ногтями стала рыть... Ну и дерзкая ты! Я на секунду отвернулся, взял у Дюрана табаку и не успел заложить щепотку за щеку, не успел сказать спасибо глядь, а она уж роется в земле, точна гиена. Это средь бела дня! А уж как эта девка отбивалась, когда я хотел ее схватить! Чуть глаза мне не выцарапала! Кричала, что должна довести дело до конца... Ей-богу, она сумасшедшая!

    Входит КРЕОН.

    КРЕОН (останавливается, удивленный). Что это значит? Дурачье! (Антигоне.) Где они тебя задержали?

    СТРАЖНИК. У трупа, начальник.

    КРЕОН. Что ты собиралась делать у тела своего брата? Ты же знаешь, что я запретил к нему приближаться!

    СТРАЖНИК. Что она делала, начальник? Она рыла землю руками. Посмела снова закапывать труп.

    КРЕОН. А ты-то сам понял, что сказал?

    СТРАЖНИК. Можете спросить у остальных, начальник. Когда я вернулся туда, труп очистили от земли; но солнце сильно припекало, и он уже начал попахивать, вот мы и стали неподалеку за пригорком с подветренной стороны. Мы решили, что ничем не рискуем среди бела дня. Но на всякий случай - для большей надежности - сговорились по очереди посматривать, все ли в порядке. Но в полдень, когда солнце палило вовсю, а ветер стих, труп стал вонять еще больше, и мы совсем очумели. Сколько ни таращил я глаза, все кругом дрожало, точно студень, я ни черта не видел. Подошел к товарищу за табачком, думал, пройдет... Не успел заложить табак за щеку не успел сказать спасибо, обернулся - глядь, она роет землю прямо руками. Среди бела-то дня! Неужели она воображала, что ее не заметят? А когда увидела, что я бегу за ней, думаете, она остановилась, попыталась удрать? Как бы не так! Продолжала рыть изо всех сил, прямо как бешеная, словно и не видела, что я подхожу. Когда я ее схватил, она, чертовка, отбивалась, все рвалась к трупу, требовала, чтобы я ее отпустил, потому что тело, мол, еще не покрыто землей. Она сумасшедшая...

    КРЕОН (Антигоне). Это правда?

    АНТИГОНА. Да, правда.

    КРЕОН. А ночью, первый раз, тоже была ты?

    АНТИГОНА. Да, я. У меня была железная лопатка, которой мы летом копали песок. Это была как раз лопатка Полиника. Он вырезал ножом свое имя на ручке. Поэтому я оставила ее возле его тела. Но они забрали ее. Вот тогда во второй раз мне и пришлось рыть землю руками.

    СТРАЖНИК. Впору был подумать, что какой-то зверек роет землю! Когда Дюран взглянул туда - а воздух дрожал от зноя, - он мне сказал: «Да нет, это какой-то зверь». А я ему ответил: «Скажешь тоже, разве зверь может такое делать? Это девочка».

    КРЕОН. Ладно, ладно. Если понадобится, вы все это изложите в рапорте. А сейчас оставьте меня с нею наедине.

    СТРАЖНИК. Наручники, начальник?..

    ВСЕ. Нет.

    СТРАЖНИКИ выходят. КРЕОН и АНТИГОНА остаются вдвоем.

    КРЕОН. Ты кому-нибудь говорила о том, что задумала?

    АНТИГОНА. Нет.

    КРЕОН. А когда шла туда, тебе никто не встретился?

    АНТИГОНА. Нет, никто.

    КРЕОН. Ты в этом уверена?

    АНТИГОНА. Да.

    КРЕОН. Ну так слушай: ты вернешься к себе, ляжешь в постель и скажешь, что заболела, что никуда не выходила со вчерашнего дня. Кормилица это подтвердит. А этих троих я уберу.

    АНТИГОНА. Зачем? Ведь вы прекрасно знаете, что я снова примусь за прежнее.

    Пауза. Они смотрят друг на друга.

    КРЕОН. Почему ты пыталась похоронить брата?

    АНТИГОНА. Это мой долг.

    КРЕОН. Но ведь я запретил!

    АНТИГОНА (тихо). И все-таки я должна была это сделать. Тени непогребенных вечно блуждают, нигде не находят покоя. Если бы мой брат был жив и вернулся усталый после долгой охоты, я бы разула его, дала бы ему поесть, приготовила постель... Последняя охота Полиника окончена. Он возвращается домой, его ждут отец, мать и Этеокл. Он имеет право отдохнуть.

    КРЕОН. Параграф восьмой, страница 84, издательство «Высшей французской школы». Он был бунтовщик и предатель, ты это знала!

    АНТИГОНА. Он был мой брат.

    КРЕОН. Ты слышала, как на всех перекрестках читали мой эдикт, ты видела, что он вывешен на всех городских стенах?

    АНТИГОНА. Да.

    КРЕОН. Ты знала, какая участь ждет каждого, кем бы он ни был, если он осмелится воздать телу Полиника погребальные почести?

    АНТИГОНА. Да, знала.

    КРЕОН. Ты, может быть, думала, что раз ты дочь Эдипа, дочь гордого царя Эдипа, то для тебя закон не писан?

    АНТИГОНА. Нет, я этого не думала.

    КРЕОН. Закон прежде всего существует для тебя, Антигона, прежде всего для царских дочерей!

    АНТИГОНА. Если бы я была служанкой, и вдруг услышала, как читают эдикт, я вытерла бы грязные руки и, не снимая фартука, пошла хоронить брата.

    КРЕОН. Неправда. Если бы ты была служанкой, ты не сомневалась бы, что тебя казнят, и оплакивала бы своего брата дома. А ты рассудила так: ты царской крови, моя племянница, невеста моего сына, и что бы ни случилось, я не осмелюсь тебя казнить.

    АНТИГОНА
    Чего ж ты медлишь? Мне твои слова
    Не по душе и по душе не будут.
    Тебе ж противны действия мои.
    Но есть ли для меня превыше слава,
    Чем погребенье брата своего?
    И все они одобрили б меня.
    Когда б им страх не сковывал уста,
    Одна из преимуществ у царя
    И говорить и действовать как хочет.

    КРЕОН. Из граждан всех одна ты мыслишь так.

    АНТИГОНА. Со мной и старцы, да сказать не смеют.

    КРЕОН. Тебе не стыдно думать с ними розно?

    АНТИГОНА. Чтить кровных братьев - в этом нет стыда.

    КРЕОН. А тот, убитый им, тебе не брат?

    АНТИГОНА. Брат - общие у нас отец и мать.

    КРЕОН. За что ж его ты чтишь непочитаньем?

    АНТИГОНА. Не подтвердит умершей этих слов.

    КРЕОН. Ты больше почитаешь нечестивца.

    АНТИГОНА. Но он - мой брат, не раб какой-нибудь.

    КРЕОН. Опустошитель Фив... А тот - защитник!

    АНТИГОНА. Один закон Аида для обоих.

    КРЕОН. Честь разная для добрых и для злых.

    АНТИГОНА. Благочестиво ль это в царстве мертвых?

    КРЕОН. Не станет другом враг и после смерти.

    АНТИГОНА. Я рождена любить, не ненавидеть.

    КРЕОН. Верю, верю, ты - Антигона. Так вот, слушай меня внимательно. Да, ты Антигона, ты дочь Эдипа, но тебе уже двадцать лет, и случись это немного раньше, все уладилось бы очень просто: посадили бы тебя на хлеб и воду и отвесили пару оплеух. (Смотрит на нее улыбаясь.) Казнить тебя? Да ты погляди на себя, воробышек! Слишком уж ты худа. Лучше растолстей немножко, чтобы родить Гемону здорового мальчугана. Уверяю тебя, Фивам он нужнее, чем твоя смерть. Ты сейчас же вернешься к себе, сделаешь так, как я тебе велел, и будешь молчать. О том, чтобы молчали остальные, позабочусь я сам. Ты, конечно, считаешь меня человеком грубым, думаешь, что я не способен на высокие чувства. Но я все-таки очень люблю тебя, несмотря на твой скверный характер. Не забудь, что первую куклу подарил тебе именно я и было это не так уж давно.

    АНТИГОНА, не отвечая, направляется к выходу.

    (Останавливает ее.) Антигона! Эта дверь ведет не в твою комнату! Куда ты идешь?

    АНТИГОНА. (остановившись, тихо, без рисовки). Вы прекрасно знаете куда...

    Пауза. Они продолжают смотреть друг на друга, стоя лицом к лицу.

    КРЕОН (шепчет словно про себя). Что это за игра?

    АНТИГОНА. Это не игра.

    КРЕОН. Разве ты не понимаешь, что если кто-нибудь кроме этих трех дуралеев узнает сейчас, что ты пыталась сделать, я буду вынужден казнить тебя? Если же ты будешь молчать, если откажешься от своего безумного намерения, я еще сумею спасти тебя, но через пять минут я уже не смогу это сделать. Ты понимаешь?

    АНТИГОНА. Я должна похоронить тело брата, которое эти люди опять откопали.

    КРЕОН. Ты хочешь повторить свой нелепый поступок? Но у тела Полиника стоит стража, и даже если тебе удастся засыпать труп землей, его опять откопают, ты прекрасно знаешь. Что ты можешь сделать? Только обломаешь ногти и дашь себя снова схватить?

    АНТИГОНА. Да, ничего другого, я знаю. Но это по крайней мере в моих силах. А делать нужно то, что в твоих силах.

    КРЕОН. Так ты в самом деле веришь в погребальный обряд? Веришь, что тень твоего брата будет осуждена на вечные скитания, если не бросить на труп горсть земли, пробормотав при этом обычную молитву жрецов? Ты, конечно, слышала, как фиванские жрецы произносят свои молитвы? Видела, как эти забитые, усталые служители, глотая слова, торопятся кончить церемонию, как они на скорую руку отпевают мертвеца, чтобы до обеда успеть похоронить еще одного?

    АНТИГОНА. Да, видела.

    КРЕОН. И неужели тебе никогда не приходило в голову, что если бы в гробу лежал человек, которого ты действительно любишь, ты взвыла бы от всего этого? Ты велела бы им замолчать, выгнала бы их.

    АНТИГОНА. Да, я думала об этом.

    КРЕОН. И все же сейчас ты рискуешь жизнью из-за того, что я запретил совершать над телом твоего брата эту смехотворную церемонию, запретил бормотать над его останками бессмысленные слова, разыгрывать шутовскую пантомиму, от которой тебе первой стало бы и больно и стыдно... Ведь это же нелепо!

    АНТИГОНА. Да, нелепо.

    КРЕОН. Тогда для кого же ты это сделала? Для других, для тех, кто в это верит? Чтобы восстановить их против меня?

    АНТИГОНА. Нет.

    КРЕОН. Ни для них, ни для брата? Для кого же тогда?

    АНТИГОНА. Ни для кого. Для себя.

    КРЕОН (молча глядит на нее). Значит, тебе захотелось умереть?

    АНТИГОНА. Поступайте, как я. Делайте то, что должны.

    КРЕОН (приближаясь к ней). Я хочу спасти тебя, Антигона.

    АНТИГОНА. Вы царь, вы всесильны, но это не в ваших силах. Отпустите меня, мне больно!

    КРЕОН (смотрит на нее и отпускает с коротким смешком. Шепчет). Одним богам известно, сколько дел у меня сегодня, а я все-таки трачу время на то, чтобы спасти тебя, дрянная девчонка! (Заставляет ее сесть на стул посреди сцены. Снимает верхнюю одежду, остается в рубашке, и, грузный, могучий, подходит к Антигоне.) Наутро после подавления бунта у меня дел по горло, уверяю тебя! Но срочные дела подождут. Я не могу допустить, чтобы ты стала жертвой политических неурядиц. Ты достойна лучшей участи. Знай, что твой Полиник, эта тень которую ты оплакиваешь, этот разлагающийся под охраной стражников труп и вся трагическая чепуха, воодушевляющая тебя, - всего лишь политические неурядицы. Прежде всего, я отнюдь не неженка, но я разборчив; я люблю, чтобы все было опрятно, чисто, хорошо вымыто. Ты думаешь, мне, как и тебе, не противна эта падаль, гниющая на солнце? По вечерам, когда ветер дует с моря, вонь уже доносится во дворец. Меня тошнит. Но я даже не велю закрыть окна. Это гнусно, это глупо, чудовищно глупо - тебе-то я могу признаться! - но необходимо, чтобы Фивы надышались этим воздухом. Ты же понимаешь, я давно бы приказал похоронить твоего брата, если бы заботился только о гигиене! Но для того, чтобы скоты, которыми я управляю, все уразумели, трупный запах по меньшей мере месяц будет отравлять городской воздух.

    АНТИГОНА. Вы отвратительны!

    КРЕОН. Да, девочка, этого требует мое ремесло. Можно спорить, следует им заниматься или нет. Но если уж взялся за него - нужно действовать именно так.

    АНТИГОНА. Зачем же вы за него взялись?

    КРЕОН. Однажды утром я проснулся фиванским царем. Хотя, видит бог, меня меньше всего на свете привлекала власть...

    АНТИГОНА. Так надо было отказаться.

    КРЕОН. Я мог это сделать. Но я вдруг почувствовал себя рабочим, увиливающим от работы. Я решил, что это нечестно. И сказал: «Да!»

    АНТИГОНА. Тем хуже для вас. Но я ведь не сказала «да»! Я-то еще могу сказать «нет» всему, что мне не по душе. Я сама себе хозяйка. А вы, со своей короной, со своей стражей, во всем своем блеске, вы только одно можете казнить меня, потому что ответили «да»!

    КРЕОН. Послушай меня!

    АНТИГОНА. Я могу вас не слушать, если захочу. Вы ответили: «да». Мне больше нечего у вас узнавать. А вот вам - другое дело. Вы жадно внимаете моим словам.

    КРЕОН. Ты меня забавляешь!

    АНТИГОНА. Нет. Я внушаю вам страх. Вот почему вы пытаетесь меня спасти. Но тем не менее вам придется сейчас меня казнить, вы это знаете, и поэтому вам страшно.

    КРЕОН (глухо). Да, мне страшно, что я вынужден буду казнить тебя, если ты не перестанешь. А я не хотел бы этого.

    АНТИГОНА. А вот меня никто не вынудил сделать то, чего я не хочу! Может быть, вы тоже не хотели оставлять тело моего брата без погребения? Скажите, ведь не хотели?

    КРЕОН. Я тебе уже сказал.

    АНТИГОНА. И все-таки сделали это. А теперь вы опять, не желая того, прикажете меня казнить. Это и называется быть царем!

    КРЕОН. Да, именно это!

    АНТИГОНА. Бедный Креон! Хотя ногти мои сломаны, испачканы в земле, хотя на руках у меня синяки, хотя у меня от страха сосет под ложечкой, царствую я, а не ты!

    КРЕОН. Ну, тогда сжалься надо мной! Труп твоего брата, гниющий под моими окнами, - это достаточная плата за восстановление порядка в Фивах. Мой сын любит тебя. Не вынуждай меня расплачиваться еще и твоей жизнью. Я заплатил уже достаточно.

    АНТИГОНА. Нет. Вы ответили «да». И теперь вам все время придется платить!

    КРЕОН (вне себя трясет ее). О господи! Попытайся и ты тоже хоть на минутку понять меня! Я же старался изо всех сил понять тебя. Ведь нужно, чтобы кто-то ответил «да». Ведь нужно, чтобы кто-то стоял у кормила! Судно дало течь по всем швам. Оно до отказа нагружено преступлениями, глупостью, нуждой... Корабль потерял управление. Команда не желает ничего больше делать и думает лишь о том, как бы разграбить трюмы, а офицеры уже строят для одних себя небольшой удобный плот, они погрузили на него все запасы пресной воды, чтобы унести ноги подобру-поздорову. Мачта трещит, ветер завывает, паруса разодраны в клочья, и эти скоты так и подохнут все вместе, потому что каждый думает только о собственной шкуре, о своей драгоценной шкуре, и о своих делишках. Скажи на милость, где уж тут помнить о всяких тонкостях, где уж тут обдумывать, сказать «да» или «нет», размышлять, не придется ли потом расплачиваться слишком дорогой ценой и сможешь ли ты после этого остаться человеком? Куда там! Хватаешь любую доску, чтобы поскорее заделать пробоину, в которую так и хлещет вода, выкрикиваешь приказания и стреляешь прямо в толпу, в первого, кто сунется вперед. В толпу! У нее нет имени. Она, как волна, которая обрушивается на палубу перед самым твоим носом, как ветер, который хлещет тебя по лицу, и тот, кто падает в толпе, сраженный твоим выстрелом, не имеет имени. Может быть, это тот, кто улыбнулся тебе накануне и дал прикурить. У него больше нет имени. Нет больше имени и у тебя, судорожно вцепившегося в руль. Не осталось больше ничего, кроме корабля, у которого есть имя, и бури. Понимаешь ли ты это?

    АНТИГОНА (качает головой). Я не хочу понимать. Это ваше дело. Я здесь не для того, чтобы понимать, а для другого. Я здесь для того, чтобы ответить вам «нет» - и умереть.

    КРЕОН. Ответить «нет» легко!

    АНТИГОНА. Не всегда.

    КРЕОН (как бы размышляя вслух). Забавно! Я часто представлял себе такой разговор с каким-нибудь бледным юношей, который попытается меня убить, с юношей, который на все мои вопросы будет отвечать только презрением. Но я никак не думал, что разговор этот будет у меня с тобой и по такому глупейшему поводу. (Закрывает лицо руками. Видно, что силы его иссякают.) И все же выслушай меня в последний раз. У меня скверная роль, но я должен ее сыграть, и я прикажу тебя казнить. Только сначала я хочу, чтобы и ты тоже выучила назубок свою роль. Ты знаешь, ради чего идешь на смерть, Антигона? Ты знаешь, в какую гнусную историю навсегда вписала кровью свое имя?

    АНТИГОНА. В какую?

    КРЕОН. В историю Этеокла и Полиника, твоих братьев. Ты думаешь, что знаешь ее, но на самом деле ты ничего не знаешь. И никто в Фивах, кроме меня, не знает. Но мне кажется, что в это утро ты тоже имеешь право ее узнать. (Задумывается, обхватив голову руками и упершись локтями в колени. Слышно, как он шепчет.) О, красивого тут мало, сама увидишь! Знаешь ли ты, каким был твой брат?

    АНТИГОНА. Во всяком случае, я знаю, что ничего, кроме плохого, вы о нем не скажете!

    КРЕОН. Никчемный, глупый гуляка, жестокий, бездушный хищник, ничтожная скотина, только и умеющий, что обгонять экипажи на улице да тратить деньги в кабаках. Однажды - я как раз был при этом - твоей отец отказался заплатить за Полиника крупный проигрыш, а тот побледнел, замахнулся на него, грубо выругался. И этот скот со всего размаху ударил отца прямо в лицо.

    АНТИГОНА. Неправда!

    КРЕОН. Правда! На Эдипа жалко было смотреть! Он сел за стол, закрыл лицо руками. Из носа у него текла кровь. Он плакал. А Полиник в углу кабинета закуривал сигарету и насмешливо улыбался.

    АНТИГОНА (почти умоляюще). Это неправда!

    КРЕОН. А ты припомни! Тебе было тогда двенадцать лет. Вы потом долго его не видели, правда?

    АНТИГОНА (глухо). Да, это правда.

    КРЕОН. Это было после той ссоры. Твой отец не хотел, чтобы сына судили. А Полиник завербовался в аргивянское войско. А как только он очутился в Аргосе, началась охота на твоего отца - на старика, который не желал ни умереть, ни отказаться от престола. Покушения следовали одно за другим, и убийцы, которых мы ловили, в конце концов всегда признавались, что получили деньги от Полиника. Впрочем, не от одного Полиника. Раз уж ты горишь желанием сыграть роль в этой драме, я хочу, чтобы ты узнала обо всем, что происходило за кулисами, узнала всю эту кухню. Вчера я велел устроить пышные похороны Этеоклу. Этеокл теперь герой Фив, он святой. В процессии участвовали все фиванские жрецы скопом, в парадном облачении. Были отданы воинские почести... Но сейчас я скажу тебе нечто, известное лишь мне одному, нечто ужасное: Этеокл, этот столп добродетели, был нисколько не лучше Полиника. Этот образцовый сын тоже пытался умертвить отца, этот благородный правитель тоже намерен был продать Фивы тому, кто больше даст. Ну, не забавно ли это? У меня имеются доказательства, что Этеокл, чье тело покоится ныне в мраморной гробнице, замышлял ту же измену, за которую поплатился Полиник, гниющий сейчас на солнцепеке. Лишь случайно Полиник осуществил этот план первым. Они вели себя, как мошенники на ярмарке, обманывали друг друга и в конце концов, перерезали друг другу глотку, как и подобает мелким воришкам... Но обстоятельства заставили меня провозгласить одного из них героем. Я велел отыскать их тела в груде убитых. Братья лежали, обнявшись, очевидно, впервые в жизни. Они пронзили друг друга мечами, а потом по ним прошлась аргивянская конница. Их тела превратились в кровавое месиво. Антигона, их нельзя было узнать. Я велел поднять одно тело, меньше обезображенное, с тем чтобы устроить торжественные похороны, а другое приказал оставить там, где оно валялось. Я даже не знаю, кого из них мы похоронили. И, клянусь, мне это совершенно безразлично!

    Долгая пауза. Оба сидят неподвижно, не глядя друг на друга.

    АНТИГОНА (тихо). Для чего ты рассказал мне это?

    КРЕОН (встает, надевает верхнюю одежду). Разве было бы лучше, чтобы ты умерла из-за этой жалкой истории?

    АНТИГОНА. Может быть, лучше.

    Опять воцаряется молчание.

    КРЕОН (подходит к Антигоне). Что же ты теперь будешь делать?

    АНТИГОНА (встает, как во сне). Пойду в свою комнату.

    КРЕОН. Не оставайся одна. Повидайся утром с Гемоном. Поскорее выходи за него замуж.

    АНТИГОНА (со вздохом). Да.

    КРЕОН. У тебя вся жизнь впереди. Поверь, наши с тобой споры - пустая болтовня Ведь ты владеешь таким бесценным сокровищем - жизнью.

    АНТИГОНА. Да.

    КРЕОН. Все остальное не в счет. А ты собиралась пустить его на ветер! Я понимаю тебя: в двадцать лет я поступил бы точно так же. Вот почему я жадно внимал твоим словам. Я слушал из дали времен голос юного Креона, такого же худого и бледного, как ты, тоже мечтавшего о самопожертвовании... Выходи поскорее замуж, Антигона, и будь счастлива! Жизнь не то, что ты думаешь. Она словно вода проходит у вас, молодых, между пальцами а вы этого и не замечаете. Скорее сомкни пальцы, подставь ладони. Удержи ее! Жизнь - это любимая книга, это ребенок, играющий у твоих ног, это скамейка у дома, где отдыхаешь по вечерам. Ты будешь еще больше презирать меня, но когда-нибудь это ничтожное утешение в старости - ты поймешь, что жизнь, вероятно, все-таки счастье.

    АНТИГОНА (шепчет, растерянно озираясь). Жизнь? Какой же будет моя жизнь? Какие жалкие поступки придется мне совершать изо дня в день, скажите, кому мне нужно будет лгать, кому улыбаться, кому продавать себя? Кому я спокойно дам умереть? Я хочу узнать, что я, именно я, должна совершить, чтобы жить? Вы говорите, что жизнь прекрасна. Это я и хочу узнать, как я должна поступать, чтобы жить.

    КРЕОН. Ты сама не знаешь, что говоришь. Замолчи!

    АНТИГОНА. Нет, я знаю, что говорю, а вот вы меня уже не понимаете.

    КРЕОН. Почему ты улыбаешься?

    АНТИГОНА. Я должна похоронить тело брата.

    КРЕОН. Но почему?

    АНТИГОНА. Потому что эти люди снова откопали его.

    Тотчас появляются СТРАЖНИКИ. КРЕОН остается один. Появляется ХОР, приближается к нему.

    ХОР. Ты безумец, Креон! Что ты наделал!

    КРЕОН (глядя куда-то вдаль прямо перед собой). Ей суждено было умереть.

    ХОР. Не дай умереть Антигоне, Креон! Для всех нас это будет кровоточащей раной на долгие века.

    КРЕОН. Она сама хотела умереть! Мы все были бессильны заставить ее жить. Теперь я это понимаю. Антигона была создана, чтобы умереть. Быть может, она сама не сознавала этого. Самым главным для нее было сказать «нет» и умереть.

    ХОР. Она еще ребенок, Креон.

    КРЕОН. Но что я могу для нее сделать? Приговорить ее к жизни?

    Вбегает ГЕМОН.

    ГЕМОН (кричит). Отец!

    КРЕОН (бросается к нему, обнимает его). Забудь ее, Гемон! Забудь ее, мой мальчик!

    ГЕМОН. Ты обезумел, отец!

    КРЕОН (сжимая его еще крепче). Я испробовал все, чтобы спасти ее, Гемон. Я испробовал все, клянусь тебе! Она не любит тебя. Она могла бы жить. Но она выбрала безумие и смерть.

    ГЕМОН (кричит, пытаясь вырваться). Но, отец, ты слышишь, они уводят ее! Не дай им увести ее, отец!

    КРЕОН. Теперь она заговорила. Все Фивы знают, что она сделала. И я вынужден ее казнить.

    Пауза. Они стоят лицом к лицу; смотрят друг на друга.

    ХОР (приближаясь к ним). Нельзя ли что-то придумать: сказать, что она лишилась рассудка, посадить ее в тюрьму?

    КРЕОН. Люди скажут, что это неправда. Скажут, я спас ее потому, что она невеста моего сына. Я не могу.

    ХОР. Нельзя ли выиграть время, заставить ее завтра бежать?

    КРЕОН. Толпа уже знает все, беснуется вокруг дворца. Я не могу.

    ГЕМОН. Что значит толпа, отец? Ведь ты властелин.

    КРЕОН. Я властелин, пока не издал закон. А потом - нет.

    ГЕМОН. Отец, но я твой сын, ты не допустишь, чтобы ее отняли у меня!

    КРЕОН. Нет, Гемон. Нет, мой мальчик. Мужайся! Антигона не может больше жить. Антигона уже покинула всех нас.

    ГЕМОН. Неужели ты думаешь, что я смогу жить без нее? Неужели ты думаешь, что я примирюсь с этой вашей жизнью? Жить без нее все дни с утра до вечера? Жить без нее среди вашей суеты, болтовни, ничтожества?

    КРЕОН. Тебе нужно примириться с этим. Каждый из нас в один более или менее грустный день, рано или поздно, должен примириться с тем, что станет мужчиной. Для тебя этот день настал сегодня... И вот ты в последний раз стоишь передо мной, как маленький мальчик, со слезами на глазах, с сердцем, полным муки... Но когда ты отвернешься, когда переступишь этот порог, все будет кончено.

    ГЕМОН (слегка отступает; тихо). Все уже кончено.

    КРЕОН. Не осуждай меня, Гемон. Не осуждай меня и ты тоже!

    ГЕМОН (вглядываясь в него, внезапно). Тот могучий бог, воплощение силы и мужества, который брал меня на руки и спасал от чудовищ и теней, неужели это был ты? Неужели это ты в те славные вечера при свете лампы показывал мне книги в своем кабинете и от тебя исходил тот манящий милый запах?

    КРЕОН (смиренно). Да, Гемон.

    ГЕМОН. И все заботы, вся гордость, все книги о подвигах героев, - все нужно было только для того, чтобы я пришел вот к этому? Стал мужчиной, как ты говоришь, и был бесконечно счастлив, что живу?

    КРЕОН. Да, Гемон.

    ГЕМОН (внезапно вскрикивает как ребенок, бросаясь в его объятия). Отец, это неправда! Это не ты, это произойдет не сегодня! Нас обоих еще не приперли к стенке, когда выбора уже нет, и надо сказать «да». Ты еще всемогущ, как и в дни моего детства. Умоляю тебя, отец, сделай так, чтобы я мог восхищаться тобой! Я слишком одинок, и мир слишком пустынен для меня, если я не могу больше восхищаться тобой.

    КРЕОН (высвобождаясь из его объятий). Ты слишком долго восхищался мной. Посмотри на меня! Это и значит стать мужчиной - взглянуть однажды прямо в лицо своему отцу.

    ГЕМОН (вглядывается в него, потом отступает с криком). Антигона! (Убегает.)

    ХОР (идет к Креону). Креон, он выбежал как безумный!

    КРЕОН (стоит неподвижно, глядя прямо перед собой, куда-то вдаль). Бедный мальчик, он ее любит.

    ХОР. Креон, надо что-что сделать!

    КРЕОН. Я больше ничего не могу.

    ХОР. Он ушел, смертельно раненный.

    КРЕОН (глухо). Да, мы все смертельно ранены.

    Входит АНТИГОНА, подталкиваемая СТРАЖНИКАМИ.

    АНТИГОНА. Значит, это ты?

    СТРАЖНИК. Что - я?

    АНТИГОНА. Последнее человеческое лицо, которое я вижу.

    СТРАЖНИК. Надо полагать.

    АНТИГОНА. Дай, я посмотрю на тебя...

    СТРАЖНИК (отходит от нее, смущенно). Ладно, смотри.

    АНТИГОНА. Это ты тогда задержал меня?

    СТРАЖНИК. Да, я.

    АНТИГОНА. Ты сделал мне больно. В этом не было никакой нужды. Разве было похоже, что я убегу? Сколько тебе лет?

    СТРАЖНИК. Двадцать девять.

    АНТИГОНА. У тебя есть дети?

    СТРАЖНИК. Да, двое.

    АНТИГОНА. Ты их любишь? Давно вы стражником?

    СТРАЖНИК. С тех пор, как кончилась война. Я был сержантом и остался на сверхсрочной.

    АНТИГОНА. Чтоб стать стражником, нужно быть сержантом?

    СТРАЖНИК. Вообще-то да. Или хотя бы служить в спецкоманде. Но когда становишься стражником, теряешь чин сержанта. К примеру, ежели я встречу рядового из новобранцев, он может не козырять мне.

    АНТИГОНА. Вот как!

    СТРАЖНИК. Да, заметьте, обычно они все же козыряют. Новобранцы знают, что стражник - не нижний чин. Ну а платят что нам, что спецкоманде одинаково, и каждые полгода полагаются наградные - выплачивают жалованье сержанта. Зато стражник пользуется другими выгодами. Квартира, отопление, пенсия, наградные... Словом, стражнику, особенно ежели у него есть жена и дети, живется лучше, чем сержанту-кадровику.

    АНТИГОНА. Вот как!

    СТРАЖНИК. Да. Вот почему сержанты со стражниками на ножах. Видали вы, как сержанты воротят нос от нас, стражников? У них есть большое преимущество, их быстрее повышают в чинах. В известном смысле это верно. У нас, конечно, продвижение по службе идет медленнее, труднее, чем в армии. Но вы не должны забывать, что бригадир у стражников - это совсем не то, что старший сержант в армии.

    АНТИГОНА (прерывает его.) Послушай...

    СТРАЖНИК. Да.

    АНТИГОНА. Я сейчас умру.

    СТРАЖНИК не отвечает. Пауза. Он ходит взад и вперед.

    СТРАЖНИК (через некоторое время снова начинает рассуждать). С другой стороны, положение стражников кое в чем, пожалуй, лучше, чем сержантов-кадровиков. Стражник - солдат, но в то же время он некоторым образом государственный служащий...

    АНТИГОНА. Как ты думаешь, умирать больно?

    СТРАЖНИК. Не могу вам сказать. На войне те, кто был ранен в живот, сильно мучились. А я ни разу не был ранен. И это даже помешало моему повышению в чине...

    АНТИГОНА. Какую смерть они выбрали для меня?

    СТРАЖНИК. Не знаю. Мне кажется, как будто говорили, что Вас...

    АНТИГОНА. Совсем одна...

    СТРАЖНИК (закладывая табак за щеку). Тяжеленько там будет нести караул. Сначала собирались послать солдат. Но, по последним слухам, как будто поставят опять стражников. Они, мол, все вытерпят! Не удивительно, что некоторые стражники завидуют сержантам-кадровикам...

    АНТИГОНА (шепчет устало). Два зверька...

    СТРАЖНИК. Какие еще зверьки?

    АНТИГОНА. Два зверька прижались бы друг к другу, чтобы согреться. А я совсем одна.

    СТРАЖНИК. Если вам что нужно, дело другое. Я могу позвать.

    АНТИГОНА. Нет. Мне хотелось бы только, чтобы после моей смерти ты передал письмо одному человеку.

    СТРАЖНИК. Как так - письмо?

    АНТИГОНА. Письмо, которое я напишу. Если ты согласишься, я дам тебе этот перстень.

    СТРАЖНИК. Перстень.

    АНТИГОНА. Золотой.

    СТРАЖНИК. Золотой... Если меня обыщут, военного суда не миновать. Все равно! (Осматривает перстень.) Если хотите, я могу написать в своей записной книжке то, что вы мне продиктуете. Потом я вырву эту страничку. Если написано моим почерком - дело другое.

    АНТИГОНА (шепчет, закрыв глаза и невесело усмехаясь). Твоим почерком... Хорошо. Бери перстень и пиши. Только скорей... Я боюсь, что мы не успеем... Пиши: «Мой любимый!»

    СТРАЖНИК (вынув записную книжку, мусолит огрызок карандаша). Это вашему дружку?

    АНТИГОНА. Любимый мой, я решила умереть, и ты, быть может, перестанешь меня любить...

    СТРАЖНИК (пишет, медленно повторяя своим грубым голосом). «Любимый мой, я решила умереть, и ты, быть может, перестанешь меня любить...»

    АНТИГОНА. Креон был прав. Как это ужасно! Мне страшно... О Гемон, а наш маленький мальчик. Только теперь я понимаю, как это было просто - жить...

    СТРАЖНИК (перестает писать). Послушайте, вы слишком торопитесь. Как же вы хотите, чтобы я успел все это записать? Ведь на это нужно время...

    АНТИГОНА. На чем ты остановился?

    СТРАЖНИК (перечитывает). Мне страшно...

    АНТИГОНА. Я не знаю уже, за что я умираю.

    СТРАЖНИК (мусолит кончик карандаша и пишет). «... Не знаю уже, за что я умираю...». Никогда не знаешь, за что приходится умирать.

    АНТИГОНА (продолжает). Мне страшно... (Останавливается, вдруг выпрямляется.) Нет... Вычеркни все, что написал. Пусть лучше никто никогда не узнает. Это все равно, как если бы мой труп увидели обнаженным и прикасались к нему. Напиши только: «Прости!»

    СТРАЖНИК. Значит, конец вычеркнуть и вместо него написать: «Прости!»

    АНТИГОНА. Да... Прости! Я люблю тебя...

    СТРАЖНИК. Это все?

    АНТИГОНА. Да, все.

    Уходят. Появляется ЭВРИДИКА. Потом КРЕОН и ХОР.

    ХОР. Понимание заключается не в том, чтобы разгадать тайну, но в том, чтобы ее принять, и насладиться жизнью, и жить с нею - жить ею самой, жить благодаря ей. Мне бы хотелось, чтобы мои слова свободно плыли, как плывет, не ведая маршрутов, сам мир, в своем петляющем движении попадая на совершенно непредсказуемые широты и долготы, оказываясь в незнаемых наперед условиях и климатических поясах, сталкиваясь с измерениями, которых никто не исчислит. Заранее признаю свою неспособность осуществить этот идеал. И меня это нисколько не удручает.

    КРЕОН. В некоем высшем смысле сам мир заряжен неудачей, он представляет собой совершенный образ несовершенства, он есть осознание провала. Когда это понимаешь, провал перестает ощущаться.

    ХОР. Ну, для Антигоны все кончено. Теперь наступила очередь Креона. Им всем суждено пройти этот путь. Вбегает ВЕСТНИК. «Царица! Где царица?» Зачем она тебе? Что ты хочешь ей сообщить? «Ужасную весть, не успели Антигону бросить в пещеру, не успели еще привалить последние камни, как вдруг до Креона и всех, кто стоял рядом с ним, донеслись из могилы жалобные крики. Все умолкли и стали прислушиваться, потому что то не был голос Антигоны. Вновь жалобный крик донесся из глубины могилы... Все посмотрели на Креона, а он обо всем догадался первым, он уже все знал раньше других и закричал как безумный: „Прочь камни! Прочь!“ Рабы бросаются оттаскивать камни, а с ними царь, весь в поту, руки разодрал в кровь. Наконец камни сдвинуты, один из них, самый маленький, упал в могилу. А там они лежат в огромной луже крови, и он обнимает ее».

    КРЕОН. Я велел положить их рядом. Их обмыли, и теперь они лежат, словно отдыхают, только чуть бледные, но лица их спокойны. Как новобрачные наутро после первой ночи... Для них все кончено.

    ХОР. Но не для тебя. Тебе предстоит узнать еще кое-что. Эвридика, царица, твоя супруга...

    КРЕОН. Добрая женщина, без конца говорит о своем саде, о своем варенье, о своем вязанье, об этих фуфайках для бедняков. Прямо удивительно, сколько беднякам требуется фуфаек! Можно подумать, что они ни в чем другом не нуждаются...

    ХОР. Нынешней зимой фиванским беднякам будет холодно, Креон!

    ЭВРИДИКА. Узнав о смерти сына, царица сначала довязала ряд, потом не спеша, как она делает все, и даже спокойнее обычного отложила спицы. После этого она прошла в свою комнату, благоухающую лавандой, с вышитыми салфеточками и плюшевыми подушечками, чтобы там перерезать себе горло, Креон. Сейчас она лежит на одной из ваших старомодных одинаковых кроватей, на том самом месте, где однажды вечером ты видел ее еще совсем молоденькой девушкой, - и с той же улыбкой, может быть, чуть-чуть более грустной. Если бы не большое кровавое пятно на подушке у шеи, можно было бы подумать, что она спит.

    КРЕОН. И она тоже... Они все спят. Ну что ж. Тяжелый выдался день. (Пауза. Глухо.) Как хорошо, должно быть, уснуть.

    ХОР. И теперь ты совсем один, Креон.

    КРЕОН. Да, совсем один. (Пауза. Кладет руку на плечо прислужника.) Мальчик!

    ХОР. Что, господин?

    КРЕОН. Вот что я тебе скажу. Они этого не понимают. Когда перед тобой работа, нельзя сидеть сложа руки. Они говорят, что это грязная работа, но если мы не сделаем ее, кто ж ее сделает?

    ХОР. Не знаю, господин.

    КРЕОН. Конечно, не знаешь. Тебе повезло! Никогда ничего не знать - вот что было бы лучше всего.

    ХОР. О да, господин!

    КРЕОН. Пять часов. Что у нас сегодня в пять?

    ХОР. Совет, господин.

    КРЕОН. Ну что ж, раз назначен совет, пойдем на совет.

    КРЕОН выходит.

    ХОР (подходя к авансцене). Вот и все. Теперь все кончено. Те, кто должны были умереть, умерли. И те, кто верили во что-то, и те, кто верили совсем в другое, и даже те, кто ни во что не верили и попали в эту историю, ничего в ней не понимая. Все одинаковые мертвецы - застывшие, бесполезные. А те, кто остались еще в живых, понемногу начнут забывать их и путать их имена. Все кончено. Антигона обрела покой, грустная тишина воцарилась в Фивах и в опустевшем дворце, где Креон станет ждать своей смерти.


    Приглашение в замок

    Действующие лица

  • Орас,
  • Фредерик - близнецы
  • Г-жа Демерморт - их тетка
  • Леди Доротея Индиа - их двоюродная сестра
  • Диана Мессершман
  • Мессершман - богатый банкир, отец Дианы
  • Патрис Бомбель - его секретарь
  • Роменвиль - светский человек
  • Изабелла - фигурантка из «Гранд-Опера»
  • Мать Изабеллы
  • Мадемуазель Капюла - компаньонка г-жи Демерморт
  • Жозюэ - дворецкий

    Действие первое

    Зимний сад в стиле рококо, выходящий прямо в парк: желтая плюшевая обивка, много зелени, много стекла, кованое железо. Входят дворецкий Жозюэ и Орас. У Ораса внешность юного прожигателя жизни. Он курит толстую сигару.

    Орас. И сегодня ночью та же история?

    Жозюэ. Как это ни прискорбно, мсье Орас, увы, - это так.

    Орас. Он снова провел ночь под ее окнами?

    Жозюэ. Да, мсье Орас. Хочешь не хочешь, от правды никуда не денешься: вот уж пятую ночь мсье Фредерик устраивает себе ложе в зарослях рододендронов у подножия статуи Калиопы с южной стороны левого флигеля. Наутро садовник обнаруживает разоренные клумбы, а горничная - несмятую постель в спальне. Вот уже пятый день я стараюсь успокоить обоих, из кожи вон лезу, на части разрываюсь, но шила в мешке не утаишь, уж такой это народ: не сегодня-завтра языки у них развяжутся, и госпожа все узнает.

    Орас. Жозюэ, вы были когда-нибудь влюблены?

    Жозюэ. Вот уж тридцать лет я имею честь состоять на службе у госпожи Демерморт, мсье Орас. К тому же теперь я слишком стар.

    Орас. Ну а раньше?

    Жозюэ. Я был слишком молод.

    Орас. А я, милейший, в самой поре и влюблялся частенько, но так по-дурацки, как мой брат, - никогда.

    Жозюэ. Мсье Фредерик влюблен как юноша.

    Орас. Да ведь мы ровесники.

    Жозюэ. По закону, страшим из двух близнецов считается тот, кто родился вторым, выходит, мсье Фредерик даже старше. Но что там ни говори закон, а вы, мсье Орас, появились на свет раньше своего брата.

    Орас. Верно, я родился на десять минут раньше Фредерика. Но не думаю, что эта маленькая фора умудрила меня. Фредерик поступает как мальчишка.

    Жозюэ. Эта молодая особа заведет его далеко.

    Орас. Не так далеко, как вы полагаете, Жозюэ! У меня есть план.

    Жозюэ. Ну, если у мсье Ораса есть план, я спокоен.

    Орас. Только никому ни звука, милейший. Я нарочно встал сегодня пораньше - я решил действовать. Нынешнее утро обещает нам неожиданные сюрпризы. До заката дня у нас будут новости. Который теперь час?

    Жозюэ. Полдень, мсье Орас.

    Орас. Встретимся через полчаса. (Уходит.)

    И сразу появляется Фредерик. Его играет тот же актер.

    Фредерик. Жозюэ!

    Жозюэ. Слушаю, мсье Фредерик!

    Фредерик. Мадемуазель Диана еще не вставала?

    Жозюэ. Нет еще, мсье Фредерик.

    Фредерик. Скажите, Жозюэ, у меня усталый вид?

    Жозюэ. Если мсье позволит мне быть откровенным - да, мсье, у вас и вправду усталый вид.

    Фредерик. Вы ошибаетесь, Жозюэ. Я в жизни не проводил такой чудесной ночи!

    Жозюэ. Я считаю своим долгом предупредить, мсье, что нынче ночью садовник надумал расставить волчьи капканы в зарослях рододендронов.

    Фредерик. Пусть его ставит. Я устроюсь среди цинний.

    Жозюэ. Горничная, которая убирает в левом флигеле, также была весьма удивлена. Она явилась ко мне совершенно растерянная.

    Фредерик. Успокойте ее, Жозюэ. Посоветуйте ей отныне по утрам первым делом стелить мне постель, а если угодно, пусть даже ложится в нее сама...

    Жозюэ (шокированный). Как можно, мсье Фредерик...

    Фредерик. А что тут такого? Она премилая девушка. Постелив постель, пусть снова ее застелит. И все будет в порядке.

    Жозюэ. Слушаюсь, мсье Фредерик. (Уходит.)

    Появляется Диана.

    Фредерик (бросается ей навстречу). Диана! Как я счастлив, что снова вижу вас! Вчера - было так давно!

    Диана (останавливается, вглядываясь в него). Это вы?

    Фредерик (с нежным укором). Диана! Как вы можете спрашивать?..

    Диана. Вижу-вижу! У вас опять глаза бездомной собачонки. Значит, это и в самом деле вы. А минуту назад у вас был такой ликующий вид, что я приняла вас за вашего брата.

    Фредерик. Если вы предпочтете мне Ораса, я умру...

    Диана. Милый Фредерик, поверьте, это может случиться только по оплошности. Но вы до того похожи!

    Фредерик. Сердцем - нет.

    Диана. Да, вы правы. Но вот вообразите себе - вечер, я одна в парке. За спиной у меня хрустнули ветки - это ваши шаги. Меня обнимают чьи-то руки - ваши руки, - чьи-то губы прижимаются к моим - ваши губы... Сами понимаете, у меня нет времен проверять, отвечает ли сердце прочим приметам.

    Фредерик. Но, Диана, я никогда не целовал вас в парке!..

    Диана. Вы в этом уверены, Фредерик?

    Фредерик. Диана! Мой брат гнусно злоупотребляет нашим сходством. Это предательство. Я сейчас же бегу к нему, я должен с ним поговорить...

    Диана (со смехом удерживает его). Милый Фредерик! Милый пылкий мальчуган! Да ведь я же сказала - «вообразите себе»... Никто никогда не целовал меня в парке.

    Фредерик. Вы можете мне в этом поклясться?

    Диана. Ну, конечно, Фредерик. Хотите, я вытяну вперед руку и плюну на ковер вашей тетушки? Если вам известны другие способы подтвердить истину - научите меня.

    Фредерик (опустив голову). Простите, Диана. Я вам верю и так.

    Диана (смотрит на него). Собачонка, которая глядит из ваших глаз, на этот раз окончательно отбилась от дома. Ей не найти потерянный след.

    Фредерик. Если мой брат вас любит, я покончу с собой.

    Диана. О Фредерик, это было бы ужасно. Мы так никогда и не узнали бы наверняка, кто из вас двоих умер. (На мгновение задумалась.) Впрочем, вашему брату это было бы только на руку. Он с грустным видом пошел бы на похороны, а потом шепнул бы мне на ухо: «Тсс! Никому ни слова. Это я! Все в заблуждении: с собой покончил Орас». Как по-вашему, что мне ему тогда ответить?

    Фредерик. Вы ни на мгновение не могли бы ошибиться, Диана. Будь я характером так похож на Ораса, я и был бы Орасом.

    Диана (задумчиво). Вы правы.

    Фредерик (с минуту смотрит на нее, потом кричит). Диана! Вы любите Ораса! Прощайте!

    Диана (удерживая его). Вы сошли с ума! Я его ненавижу! Поцелуйте меня!

    Фредерик (в смятении). Диана!

    Диана. Поцелуйте меня, моя милая заблудившаяся собачонка! Я выведу вас на верную дорогу.

    Фредерик. Я люблю вас!

    Диана. Я тоже люблю вас, Фредерик!

    Фредерик целует ее.

    (После поцелуя.) Вы и в самом деле твердо уверены, что это вы, а не Орас? Мне кажется, но способен на все.

    Уходят. Появляются леди Индиа и Патрис Бомбель.

    Патрис Бомбель. На все, на все, на все что угодно. Мне кажется, он способен на все.

    Леди Индиа. Но, друг мой, откуда у него может возникнуть подозрение? Мы всегда так осторожны!

    Патрис Бомбель. Он ведет двойную игру. Вчера, например, он хихикал. Я это слышал совершенно отчетливо: я прохожу мимо, а он хихикает. С чего, спрашивается, ему хихикать, когда я прохожу мимо, если он не разнюхал обо всем?

    Леди Индиа. Когда это он хихикал?

    Патрис Бомбель. Вчера вечером на террасе после обеда.

    Леди Индиа. Все равно я не понимаю, Патрис, чего ради молодой человек, который не имеет ко мне никакого отношения, станет вдруг хихикать, узнав о нашей связи?

    Патрис Бомбель. Я вам советую остерегаться этого молодого человека. Во-первых, он до неприличия похож на брата.

    Леди Индиа. Он тут ни при чем.

    Патрис Бомбель. Настоящий джентльмен недопустил бы подобной двусмысленности. А он этим пользуется, он копирует костюмы брата.

    Леди Индиа. Да нет же, это Фредерик копирует костюмы Ораса.

    Патрис Бомбель. Неважно! Нас, дорогая, в семье было девять братьев...

    Леди Индиа. Боже мой! И все похожи на вас?

    Патрис Бомбель. Ничуть.

    Леди Индиа. И все-таки вы никогда не убедите меня, что Орас способен рассказать о нашей связи Ромуальду.

    Патрис Бомбель. Рассказать - нет. Но позволить себе в гостиной в нашем присутствии намеки, каламбуры, анекдоты, беспричинные улыбочки, а за столом на террасе, как вчера вечером, хихикать, делая вид, будто поперхнулся дымом сигары, - вот на это он способен, да еще как!

    Леди Индиа. Ну, если он ограничится только этим, Ромуальд в жизни не догадается, о чем идет речь. Он простофиля.

    Патрис Бомбель (с протестующим жестом). Он тигр! Не забывайте, дорогая, что вы его любовница, а я его личный секретарь. И мы оба полностью зависим от этого магната.

    Леди Индиа (с упреком). Фи, друг мой... Какие слова вы употребляете!

    Патрис Бомбель. Вам не нравится слово «магнат»?

    Леди Индиа. Нет, не оно.

    Патрис Бомбель. Тогда - личный секретарь?

    Леди Индиа. Нет. (Прижимаясь к нему.) Патрис, дорогой, я ваша любовница. Правда, я позволяю Ромуальду оплачивать мои счета и целовать мне ручку у меня в спальне перед сном, но вы не должны забывать, что она для меня - никто, а вы - все.

    Патрис Бомбель (в ужасе). Доротея! Здесь! В зимнем саду!

    Леди Индиа. Но сейчас лето!..

    Патрис Бомбель. Дело не в сезоне, а в окнах. Нас видно отовсюду.

    Леди Индиа. Тем лучше! Я сумасбродка. Я обожаю опасность. Обожаю безрассудство. Разве я не рассказывала вам, как однажды вечером зашла в подозрительный портовый кабачок в Монте-Карло. Я была совсем одна среди пьяного мужичья, вся в бриллиантах и в плаще, а под плащом - ничего...

    Патрис Бомбель. В Монте-Карло?

    Леди Индиа. Да, это был настоящий притон. Сюда в перерыве межу двумя партиями в баккара тайком забегали крупье пропустить стаканчик. Я видела, как трясутся их грубые руки... Ах, пусть он явится, пусть застанет нас, пусть перережет нм глотку!.. Я обдам его презрением, он увидит... О, это будет восхитительно!

    Патрис Бомбель. Да, конечно.

    Леди Индиа. Но вообще-то ведь он ягненок. Что он может сделать?

    Патрис Бомбель (вздыхая). Все что угодно - в производстве сульфатов... А рикошетом, увы...

    Леди Индиа. О милый! Милый! Любовь всегда побеждает.

    Патрис Бомбель. Конечно, Доротея.

    Леди Индиа. И потом, не забудьте, Патрис, что вы человек благородного происхождения, а я - леди Индиа, и, в конечном счете, мы делаем большую любезность, снисходя до этого толстосума.

    Уходят; появляются г-жа Демерморт, в кресле на колесах, которое подталкивает компаньонка, мадемуазель Капюла, и Орас.

    Г-жа Демерморт. Такая куча денег, Орас?

    Орас. И даже еще больше, тетушка.

    Г-жа Демерморт. Что же он с ними делает?

    Орас. За завтраком, обедом и ужином он есть лапшу без масла и соли и запивает ее водой.

    Г-жа Демерморт. Прелестно, и Доротея его разоряет?

    Орас. Пытается. Но это невозможно.

    Г-жа Демерморт (вдруг спохватывается, вспомнив о присутствии компаньонки). Орас, вы любите злословить. Не забудьте, что я ваша тетка и тетка Доротеи. И к тому же дама почтенного возраста. Мадемуазель Капюла, принесите мой носовой платок. (После ухода компаньонки.) Короче говоря, по-твоему, она у него на содержании?

    Орас. Совершенно точно.

    Г-жа Демерморт. Орас! Но это чудовищно, это унизительно.

    Орас. Может, это и чудовищно, но при таком размахе уж никак не унизительно.

    Г-жа Демерморт. Урожденная Граншан! А через меня - родня Демермортов! Если бы мой дорогой Антуан был жив, он умер бы от горя. Послушай, Орас, люди злы, как они посмотрят на то, что я пригласила этого набоба в одно время с Доротеей? Не сочтут ли это нарушением приличий? Еще, чего доброго, скажут, что я потворствую их связи... Я бы, во всяком случае, так и сказала.

    Орас. Не забудьте, тетушка, что вы пригласили Ромуальда Мессершмана с дочерью по настоянию Фредерика. Фредерик намерен завтра просить руки Дианы.

    Г-жа Демерморт. Правда твоя. Кстати, вот еще один дуралей - твой братец. До того помешался на этой девчонке, что хочет просить ее руки! Помню, когда его, бывало, еще ребенком приводили ко мне на новый год и он подставлял мне лоб для поцелуя, у него был такой грустный и кроткий вид, что я прозвала его Ифигенией. Ну можешь ты представить его у алтаря, отданным на заклание этой Диане Мессершман и ее миллионам?

    Орас. Не могу, тетя.

    Г-жа Демерморт. Окажись на его месте ты, жертвоприношение было бы не лишено пикантности. Того и гляди, агнец сожрет верховного жреца, а это в моем вкусе. Но с Фредериком тут уж не до забавы. Он, как твой отец, до конца не выйдет из роли агнца.

    Орас. Если только брак состоится, тетя!

    Г-жа Демерморт (со вздохом). Кто ж ему теперь помешает?

    Орас. Как знать, тетя.

    Капюла (возвращается). Вот ваш платок, мадам!

    Г-жа Демерморт. Спасибо, голубушка. Отвезите меня на солнце. (Входят Мессершман и Роменвиль.) А! Доброе утро, мой милый Роменвиль! Доброе утро, господин Мессершман! Как вы спали?

    Мессершман. Я никогда не сплю, мадам.

    Г-жа Демерморт. Я тоже. Нам с вами следовало бы по ночам назначать свидания! Они себе спят, а мы сплетничаем и злословим о них. Так и время легче убить, а оно ведь живучее, чтоб ему пусто было. Я большая злюка, господни Мессершман, а вы?

    Мессершман. Говорят, я тоже, мадам.

    Г-жа Демерморт. Вот удача! Будем подпускать друг другу шпильки. То-то повеселимся! А ну-ка поехали, голубушка, вперед! Я ведь говорила, что хочу на солнце! Господин Мессершман, мой дворецкий сообщил мне, что вы едите одну лапшу?

    Мессершман. Совершенно верно, мадам. Без масла и соли.

    Г-жа Демерморт. И еще я слышала, что вы в большой дружбе с Доротеей.

    Мессершман. Леди Индиа удостаивает меня своей дружбой.

    Г-жа Демерморт. Доротея, бессонница и лапша на завтрак, обед и ужин! А я вчера вычитала в каком-то журнале, что вы один из счастливейших людей на земле...

    Они уходят. Роменвиль пытается улизнуть незаметно для Ораса.

    Орас (удерживая его). Она приедет поездом двенадцать тридцать.

    Роменвиль. Неправда!

    Орас. Поверьте мне - чистая правда.

    Роменвиль. Какая неосторожность! Я просто болен. Вы уверены, что вы в своем уме?

    Орас. Уверен. А вы?

    Роменвиль. Я нет. А если я не поддамся этому шантажу?

    Орас. Тогда готовьтесь к скандалу, Роменвиль.

    Роменвиль (распаляясь гневом). Какой еще скандал, черт побери? Мои отношения с этой девушкой безупречны.

    Орас. А если я скажу тетушке: знаете ли вы, что Роменвиль, чтобы скрасить свое пребывание в вашем замке, куда вы пригласили его нынешней весной, вызвал свою подружку, поместил ее на постоялом дворе в Сен-Флуре и тайком навещает три раза в неделю. Что вы на это ответите?

    Роменвиль. Отвечу, что это клевета! Что я интересуюсь этой девушкой, поскольку я вообще интересуюсь искусством. Разве это грех, если у меня склонность к меценатству?

    Орас. Ничуть.

    Роменвиль. Девочке необходимо побыть на воздухе до начала нового сезона в «Оперà». Она стала очень бледной, поймите, Орас, очень бледной. Каждый на моем месте поступил бы так же. Каждый, у кого есть сердце. Я ей сказал: «Приезжайте на несколько дней в Овернь с вашей матушкой». У кого, черт побери, хватит духу попрекнуть меня за то, что я пригласил погостить на свежем воздухе бедную девушку, которая в этом так нуждается? Уж не у вашей ли тетки, которая каждый год тянет с меня деньги на свои благотворительные комитеты?

    Орас. За то, что вы пригласили подышать воздухом бедную девушку, вас никто не попрекнет, Роменвиль. А вот за то, что вы пригласили свою любовницу... Вы ведь мою тетку знаете.

    Роменвиль. Но эта девушка вовсе не моя любовница. Клянусь вам, она мне не любовница.

    Орас. Кто вам поверит?

    Роменвиль. Все, потому что это правда.

    Орас. Милейший Роменвиль, не все ли равно, правда это или нет, если это не похоже на правду?

    Роменвиль. По-вашему, выходит, что правда не стоит ни гроша?

    Орас. Ни гроша, дорогой мой, если она неправдоподобна.

    Колокол.

    (Тянет за собой Роменвиля.) Не волнуйтесь, пойдемте завтракать. Они будут здесь с минуты на минуту. Я предупредил дворецкого, он мне подаст знак. Я шепну им два слова, а когда подадут кофе, Жозюэ официально объявит моей тетке, что приехала ваша племянница.

    Роменвиль. А вдруг моя настоящая племянница приедет тем же поездом?

    Орас. Я уже дал ей телеграмму от вашего имени, что приглашение моей тетки на некоторое время откладывается.

    Роменвиль. Это ловушка! И все потому, что вы застигли меня с этой малюткой, когда мы пили в сен-флурской кондитерской невиннейший оранжад.

    Орас. Совершенно верно!

    Роменвиль. Вы - сам сатана.

    Орас. Почти.

    Роменвиль. Но какую цель вы преследуете?

    Орас. Цель великую и зловещую. (Снова удар колокола.) Слышите - второй удар колокола. Пойдемте к столу, дорогой Роменвиль. Потерпите немного, и вы все поймете.

    Уходят. Несколько мгновений сцена пуста, затем Жозюэ вводит Изабеллу и ее мать с чемоданами.

    Жозюэ. Не угодно ли дамам присесть? Я доложу об их прибытии мсье Орасу.

    Мать. Ах, что за роскошь! Сколько вкуса! Какое великолепие! Ах, дорогое моя дитя! Вот наконец та обстановка, в которой я снова становлюсь сама собой!

    Изабелла. Да, мама.

    Мать. Ты обратила внимание на здешнего дворецкого?

    Изабелла. Да, мама.

    Мать. Сколько благородства в манерах, какой бархатный голос, изысканно вежливый и в то же время с оттенком превосходства! А какая осанка! (Повторяет с восторгом, копируя мимику Жозюэ.) «Не угодно ли дамам присесть? Я доложу об их прибытии мсье Орасу». Об их прибытии! Выражения-то какие» (Садится.) Ах, дитя мое! Я мечтаю, чтобы у тебя был такой дворецкий!

    Изабелла. Ах, мама право...

    Мать. Не спорь, не спорь. Я мечтаю, чтобы у тебя было все то, в чем жизнь отказала мне. Ты ведь знаешь, я молчу, но подчас так страдаю... У меня сердце разрывается, когда я вижу, как твои нежные пальчики краснеют от ежедневного мытья посуды.

    Изабелла (внезапно смутившись, прячет руки). Мама, ну пожалуйста!

    Мать. Знаю-знаю, ты не так чувствительно, как я. И потом я не помогаю тебе так, как должна бы во всех тих хлопотах по дому... Но, право, это выше моих сил. Кстати, мне это и нельзя. Из-за фортепиано. Мои руки принадлежат искусству. Да вдобавок меня воспитывали иначе. Я избалована комфортом. А ты, моя бедняжка, всю жизнь терпела нужду, где тебе понять! Засучила рукава, спела песенку, гоп-ля, все дела переделала и забыл о них.

    Изабелла. Приходится, мама.

    Мать. Я восхищаюсь тобой. Но сама на это не способна... Мое прошлое, мои разбитые грезы... Ах, Изабелла! Я мечтаю для тебя о другой жизни - о жизни среди роскоши и красоты, где найдется маленькое местечко для твоей матери. Ты - артистка, ты мила собой, может, не так изящна, как я, - что поделаешь, ты пошла в отца, - пожалуй, не такие классические черты, но ты пикантна. Ты должна нравиться, безусловно, должна нравиться, дитя мое. Интересно, что нужно от тебя этому молодому человеку?

    Орас (входит). Вы точны, благодарю вас.

    Мать. Дорогой мсье, я ценю точность превыше всех достоинств. Вы со мной согласны?

    Орас (целуя ей руку). Безоговорочно, мадам. А это - мадемуазель Изабелла? (Смотрит на нее.) Я не ошибся в выборе.

    Мать. Изабелла - прелестное дитя.

    Орас. И даже более того, мадам.

    Мать. Господин Роменвиль, наверное, вам о ней говорил.

    Орас (не сводя глаз с Изабеллы). Да, мадам, он действительно много о ней говорил.

    Мать. Это один из наших добрых парижских друзей.

    Орас. Да, я знаю. Скажите, мадемуазель, это приключение вас хоть капельку забавляет? Для меня это очень важно.

    Мать. Она голову потеряла от радости!

    Изабелла. Господин Роменвиль сказал только, что вы пригласили нас в здешний замок на сегодняшний вечер.

    Орас. И больше ничего?

    Изабелла. Ничего, мсье.

    Мать. Наш добрый друг, конечно, хотел устроить девочке сюрприз!

    Орас. А как по-вашему, зачем вас пригласили в этот замок?

    Изабелла. Не знаю. Чтобы танцевать, наверное. Я ведь танцовщица.

    Орас. Не только чтобы танцевать.

    Мать. Не только чтобы танцевать? Ах, мсье, право, вы меня безумно заинтриговали.

    Орас. Нынче вечером в замке дают бал. Я хочу, чтобы вы присутствовали на нем и чтобы вы были красавицей. Красивее всех остальных дам.

    Изабелла. Я?

    Орас. Да. Вы испугались?

    Изабелла. Немножко. Во-первых, я не красавица, и потом...

    Орас. Сегодня утром я созвонился по телефону с Парижем. Вечером фирма «Сестры Резеда» пришлют мне большой выбор туалетов и лучших своих мастериц. Когда музыканты возьмут в руки смычки, ваш туалет уже будет готов.

    Изабелла. Но что я должна делать?

    Орас. Просто блистать всю ночь напролет, как однодневный мотылек. На рассвете вы будете свободны. Само собой, мадам. Вашей дочери будет уплачен гонорар, как за всякое выступление, вдобавок у нее останется платье.

    Мать (жеманясь). Ах, мсье, мы даже не думали...

    Орас (обрывая ее). Зато я подумал. Теперь я должен вернуться к столу, иначе мое отсутствие будет замечено. Сожалею, что не могу сразу удовлетворить ваше любопытство. Вот Жозюэ, он покажет вам ваши комнаты. Завтрак вам подадут туда... Прошу вас никуда не выходить. Пока никто не должен подозревать о том, что вы в замке. При первой возможности я приду сказать вам, что мне от вас нужно. (Уходит.)

    Жозюэ (подхватывает чемоданы). Не угодно ли дамам следовать за мной?

    Мать. О да, мой друг! Какой благородный юноша, истинный джентльмен. Ты видела, дорогая, как он поцеловал мне руку? Дитя мое, о чем ты мечтаешь?

    Изабелла. Ни о чем, мама. Значит, это его зовут Орас? Это он хотел, чтобы мы приехали в замок?

    Мать. Да, дорогая. А какой красавец, не правда ли? Пошли же, ну! Дворецкий нас ждет. Где ты витаешь, дитя мое, - в облаках?

    Изабелла (уходя вслед за ней, странным голосом). Да, мама.

    Занавес.

    Действие второе

    При поднятии занавеса слышны звуки настраиваемых скрипок. Те же декорации, но теперь вечер. Посреди сцены Изабелла в бальном платье. Орас во фраке сидит в кресле, курит сигару и разглядывает Изабеллу.

    Орас. Так, сделайте несколько шагов. Повернитесь. Теперь в эту сторону. Вы безупречны. Почему вы дрожите?

    Изабелла. Я боюсь.

    Орас. Боже правый, чего? Бала?

    Изабелла. Предстоящей ночи, звуков скрипок, замка, где множество незнакомых мне людей готовится к балу, всей этой тайны, вообще всего.

    Орас. И меня боитесь?

    Изабелла. Вас в особенности.

    Орас. Вы боитесь, что я вовлеку вас какую-нибудь неприятную историю? Уж, верно, Роменвиль расписал вам меня в самых черных красках?

    Изабелла. Да, мсье.

    Орас. И вы, понятно, ему поверили.

    Изабелла (тихо). Нет.

    Орас. И напрасно, мадемуазель. Когда вы узнаете, что я нынче затеваю, вы, пожалуй, решите, что я куда больший злодей, чем воображает Роменвиль. Но поверьте, мадемуазель, злодеев бояться не стоит, он ничуть не хуже прочих смертных. Вот кто на самом деле опасен - так это дураки! (Входит Роменвиль.) А, милейший! Мы как раз о вас говорили. Как вы себя чувствуете нынче вечером?

    Роменвиль. Все хуже и хуже. Я так радовался предстоящему балу, а теперь он стал для меня пыткой. Не могу взять в толк, зачем вы настаиваете на этом неуместном розыгрыше?

    Орас. Роменвиль боится, как бы вы не перепутали вилки. А вдруг гости заметят, что вы намазываете паштет из кусиной печенки рыбным ножом, вскочат с мест да как закричат: «Обман! Это не его племянница!» А ну-ка, дорогая моя, пройдитесь по комнате, повернитесь. Полюбуйтесь на нее, Роменвиль. Неужели вам не лестно иметь такую племянницу? Положа руку на сердце, так ли хороша ваша родная племянница? Мне помнится, я встречал ее у Беркенов?

    Роменвиль. Ах боже мой, я не спорю, природа ее несколько обделила. Нос у нее длинноват. Но зато в отношении моральных качеств эта молодая особа может служить образцом...

    Орас. Тем лучше, Роменвиль, вы представите ее моей тетушке на собрании какого-нибудь благотворительного комитета, там она будет иметь успех. Но на балу, Роменвиль... Для бала вам нужна бальная племянница!.. Посмотрите на девушку, окутанную этим тюлем. Что может быть воздушнее, грациознее, эфемернее? Она точно создана для бала - единственного весеннего бала...

    Роменвиль (с важной миной разглядывая Изабеллу). Держитесь прямо. Не титулуйте лиц, которым вас представляют. Не заговаривайте первая с людьми более почтенного возраста.

    Орас. О чем вы толкуете, друг мой! Мадемуазель знает правила хорошего тона от рождения. Моя тетка, которую на этот счет не проведешь, уловила это с первой минуты. Она отвела ей комнату окнами в сад. А это лучшие комнаты. Если бы мадемуазель понравилась ей меньше, ее поместили бы в комнату окнами в парк.

    Роменвиль. Но мне дали комнату окнами в парк!..

    Орас (расхохотавшись). Вот видите, Роменвиль...

    Мать (входит, жеманясь). А мне можно? Можно войти? Я не утерпела, я должна взглянуть на платье.

    Орас (подходит к ней, с досадой). Мы условились, что вы не будете выходить из своей комнаты, мадам. Вас могут увидеть, не стоит рисковать.

    Мать. Я проскользнула как тень. Я сгораю от любопытства. Ах, какая прелесть! Как элегантно! Держись прямо. Сколько вкуса! Уверено, что платье выбрал мсье Орас!

    Орас. Нет, мадам, его выбрала ваша дочь.

    Мать. Ах, нет, нет и нет! Не могу поверить, что дело обошлось без вас. Разве малютка угадала ваш вкус и выбрала это платье, чтоб вам понравиться.

    Изабелла. Мама!

    Мать. Повернись. Еще раз. Держись прямо. Право, дорогой мсье Орас, я сама диву даюсь, глядя на эту девочку. Когда она в платье - худышка худышкой, а разденется, ну прямо пышечка. Распутини - это ее наставник в «Оперà» - объясняет это тем, что она прекрасно сложена. И в самом деле - не подумайте, что во мне говорит мать, - у нее восхитительные ноги. Вот наш дорогой друг вам это подтвердит - он не раз видел ее в пачке.

    Роменвиль (смутившись). Гм! Я считаю, что она все еще слишком бледна. Но мы дадим ей витамины. Да-да, витамины.

    Мать. Бледна! Ах вы, клеветник! Да вы поглядите на нее! У нее щечки как розы!

    Роменвиль. Гм, гм! Свежий деревенский воздух идет ей на пользу. Ах, деревня, деревня! Здоровые радости...

    Мать. Побойтесь бога! В деревне она изнывает со скуки! Она вся в меня. Мы обе - тепличные растения, парижанки, артистки. Под открытым небом мы чахнем. Но наш милый друг так настаивал...

    Роменвиль. Здоровье прежде всего. Прежде всего здоровье.

    Мать. Противный деспот! Ах, мсье Орас, он тиранит своих друзей! Не терпит, чтобы его покидали надолго. Его пригласили сюда - вот он и потребовал, чтобы малютка поехала следом.

    Роменвиль. Черт возьми, я видел, что она бледна... И я решил...

    Мать. Ну конечно, конечно. Еще бы! Мы вас прощаем, мы же знаем, что все это из дружеских чувств. Ведь и тогда, когда вы захотели, чтобы она училась плаванию...

    Роменвиль (замешательство которого растет). Все должны уметь плавать.

    Мать. Он сам ходил в бассейн, чтобы наблюдать за ней. И однажды чуть не свалился в воду прямо в одежде.

    Роменвиль (вне себя). Вот я вам и говорю, что все должны уметь плавать! Но мы тут болтаем, болтаем... а Орас должен дать наставления Изабелле. Дорогая моя, я уверен, что вам будет любопытно поглядеть на съезд гостей. Что, если мы пойдем ко мне? Моя комната выходит на север, но оттуда все видно.

    Мать. Да-да. Оставим их. Тсс! Правда, я тоже сгораю от желания узнать тайну. Но девочка завтра мне все расскажет. Пойдемте. Я скроюсь от людских глаз, как безобразная ночная бабочка, которой не место в блеске праздничных огней.

    Роменвиль (в исступлении подталкивает ее к выходу). Вот-вот. Безобразная ночная бабочка. Идемте. Уже подъезжают первые машины.

    Орас. Ужин вам подадут в комнату.

    Мать. Ах, какой там ужин! Черствую корку! Черствую корку и стакан воды для бедной Золушки! А ты, счастливица, развлекайся! И мне когда-то было двадцать лет. И не так уж давно!.. Ах, она очаровательна! (Выходит, увлекаемая Роменвилем.)

    Орас (смотрит на Изабеллу; тихо). И красная как рак.

    Изабелла. Мне стыдно.

    Орас. Зря.

    Изабелла. Вам легко говорить. А у меня щеки горят. И в глазах щиплет. А в горле застрял ком, и вообще мне хочется провалиться сквозь землю.

    Орас. А по-моему, ваша матушка презабавная женщина.

    Изабелла. Может, она и мне казалась бы презабавной, если бы... (Осеклась.)

    Орас. Она артистка?

    Изабелла. Она дает уроки музыки.

    Орас. Если бы вы хоть раз слышали, как дамы из так называемого «хорошего общества» выхваляют своих дочерей на благотворительном базаре, вы перестали бы негодовать. Ваша матушка - сама скромность.

    Изабелла. Я не пышечка. И не худышка. И ноги у меня не восхитительные. И вообще я хочу уехать.

    Орас. Пока не кончился бал - это невозможно!

    Изабелла. Мне стыдно.

    Орас. Ну скажите по совести, дорогая моя, почему? Неужели потому, что от предстоящего праздника и от всей этой таинственности слегка взыграло воображение вашей матушки? Потому что она вообразила, будто я в вас влюблен, и подсовывает вас мне? Да ведь все это в порядке вещей... Я богач, из хорошей семьи, с тех пор, как я достиг жениховского возраста, я только эту песенку и слышу. Если вами стыдно передо мной, умоляю вас, не краснейте. Мне этой песенкой так прожужжали уши, что я ее больше не слышу.

    Изабелла (тихо). Но я-то слышу...

    Орас. Вы правы. Я рассуждаю слишком легкомысленно. А вам, наверно, неприятно. Простите.

    Изабелла (вдруг обернувшись к нему). Что вы подумали насчет Роменвиля?

    Орас (суховато). Мне нечего думать насчет Роменвиля, мадемуазель. Роменвиль прелестный человек и, без сомнения, деликатный и внимательный. Я увидел вас в его обществе в кондитерской Сен-Флура, нашел, что вы очаровательны, и решил, что нынче вечером вы можете оказать мне услугу. Вот и все.

    Изабелла. Но я хочу, чтоб вы по крайней мере знали...

    Орас. Я больше ничего не хочу знать, мадемуазель.

    Изабелла (тихо, упавшим голосом). Раз вы не хотите, дело другое... Вы, наверное, считаете, меня дурой. Я всплакнула, с ресниц потекла тушь. Придется снова наводить красоту. Извините, я сейчас вернусь...(Уходит.)

    Орас. Прошу вас. (Знаком подзывает Жозюэ, который проходит по сцене.) Жозюэ!

    Жозюэ. Я здесь, мсье Орас!

    Орас. Никто ни о чем не пронюхал?

    Жозюэ. Ни одна живая душа, мсье... Мастерицы от «Сестер Резеда» уехали, их никто не видел, сапожника тоже. К тому же идут последние приготовления к балу и в замке столько народу...

    Орас. Не спускайте глаз с мамаши.

    Жозюэ. Слушаю, мсье Орас. Правда, не прогневайтесь, пять минут назад она куда-то исчезла. Мне ведь еще приходится следить за приготовлениями к балу...

    Орас. Знаю, Жозюэ, вы делаете все, что в ваших силах. Да и, сказать по правде, пока она снует между своей комнатой и зимним садом, беда не велика, в этом флигеле ни души. Но вот когда бал начнется, я боюсь, как бы она чего не выкинула. (Делает движение, будто поворачивает ключ в замке.) Щелк. И конец.

    Жозюэ. Слушаю, мсье Орас. Но если дама вздумает кричать? Надо предусмотреть все, мсье Орас.

    Орас. Скажете ей, что это я приказал ее запереть. И посулите ей на двести франков больше.

    Жозюэ. Прошу прощения, мсье... Мсье полагает, что двухсот франков довольно, чтобы утихомирить эту даму?

    Орас. Совершенно уверен, старина. (Жозюэ выходит, тем временем возвращается Изабелла.) Ну, как ваша маленькая авария?

    Изабелла. Исправлена.

    Орас. До чего же это удобно - отлучилась на минутку, подправила улыбку, взгляд, вернулась и как ни в чем не бывало продолжает прерванную беседу!.. Как нам, мужчинам, не хватает таких палочек-выручалочек! (Смотрит на часы.) Скоро десять, мадемуазель. Ваша косметика в порядке, платье вам на редкость к лицу. Песок у подъезда скрипит под колесами первых машин, скрипачи натирают смычки канифолью. Нам пора объясниться.

    Изабелла. Наконец-то!

    Орас. Сперва я хотел присмотреться к вам. Окажись вы дурочкой, я сочинил бы какую-нибудь историю в духе дамского журнала, сдобрив ее всякой всячиной - сентиментами, романтикой и экзотикой. Когда вчера вечером я пригласил вас сюда, я, по правде говоря, заготовил именно такую речь. Мы всегда действуем по готовой схеме - так удобнее. Но один раз на тысячу схема рушится, и вот ты в дураках, а от твоего хваленого ума току не больше, чем от зонтика, забытого дома. Тем хуже для меня. Придется импровизировать на ходу.

    Изабелла. Прошу прощения.

    Орас. Не стоит. Это я оказался плохим психологом. Я должен был распознать вас с первого взгляда. Вы не дурочка вы наивны. Вы не сентиментальны, вы нежны. Вы не упрямы, а требовательны. Как будто почти одно и то же, на самом же деле - полная противоположность. Это мне урок - когда смотришь на девушку в кондитерской, гляди в оба. Я все предусмотрел, кроме одного - что мне придется выдержать вот этот проницательный взгляд.

    Изабелла. Если она вас раздражает, я могу закрыть глаза.

    Орас. Не надо. Наоборот, он поможет нам выиграть время. Благодаря ему я могу обойтись без предисловий и приступить прямо к делу. Ну так вот, мадемуазель, у меня есть брат. Я его горячо люблю, а он по уши влюблен в очень красивую и очень богатую девушку, в честь которой и дается сегодняшний бал.

    Изабелла. А она? Она его не любит?

    Орас. Официально она считается его невестой. Два-три раза в день она протягивает ему губки для поцелуя, следуя правилам любовной стратегии, которая мне неясна. Полагаю, что время от времени она рассеянно позволяет ему облобызать еще какую-нибудь частицу своей нежной, хотя и несколько прохладной кожи, а она разыгрывает перед ним все положенные мизансцены и даже утверждает, будто она его любит, но на самом деле это ложь: она его не любит.

    Изабелла. Она любит другого?

    Орас. Положа руку на сердце, мадемуазель, я считаю, что она вообще не способна любить. Но так как эта малютка - мультимиллионерша, избалована сверх всякой меры и привыкла следовать малейшей своей прихоти, она и в самом деле вообразила, что влюблена.

    Изабелла. И ее избранник?

    Орас. Вы угадали - это я. Вы несомненно скажете, что это безумие и мой брат в тысячу раз лучше меня.

    Изабелла. А каков он?

    Орас. Черт возьми! Чуть не забыл» Видите, как нелепы заранее заготовленные речи. Я едва не упустил главное: мы близнецы, мадемуазель.

    Изабелла. Вы похожи друг на друга?

    Орас. Внешне - до неприличия. Эта шутка дурного тона длится слишком долго. К каким только недоразумениям он анне приводила. Но она надоела, навязла в зубах, набила оскомину. Вот уже сто лет трюк с близнецами не смешит никого, а наших друзей и подавно... Зато по характеру - вот видите, вы имеете дело с самым избитым театральным штампом - мы отличаемся друг от друга, как день от ночи. Мой брат добр, чувствителен, нежен, умен, а я негодяй. И однако, несмотря ни на что, любят меня.

    Изабелла. А вы?

    Орас. Я?

    Изабелла. Вы тое любите эту девушку?

    Орас. Я никого не люблю, мадемуазель. Это и дает мне возможность, сохраняя полную трезвость ума, разыграть нынче вечером небольшую комедию. ДА, так я решил, нынче вечером игру поведу я. Понимаете, дорогая моя, слишком уж мы полагаемся на волю обстоятельств. Судьба навязывает нам свои решения, вертит нами, как ей вздумается: то подбросит апельсинную корку, чтобы ты на ней поскользнулся, то ни с того ни с сего дарит тебе выигрыш в лотерею, верного друга или любящую женщину, а потом возьмет да и снова наградит тумаком... А мы рады-радешеньки, принимая крохи ее милостыни, да еще бьем поклоны, приговаривая: «Спасибо, спасибо за твою щедрость! Да сбудется воля твоя!» А ведь это большая оплошность. Я еще понимаю - политика. Там дело другое. Отдашься в чужие руки, как у парикмахера, и тебя стригут, тобой управляют - в меру своего разумения. Придавать значение тому, что с тебя тянут деньги или что полиция командует тобой на улицах, и мелочно и нелепо. Зато позволять судьбе распоряжаться тобой, терпеть, когда она насылает на тебя болезни, нелепые страсти, катастрофы, сносить ее панибратство... Вот это дело серьезное, мадемуазель, это непростительно. Вы улавливаете нить моей мысли?

    Изабелла. Я ее упустила после слов о полиции.

    Орас. Сейчас я вам все разъясню. Я считаю, что люди слишком скромны. Они позволяют судьбе вести себя на поводу, хотя решение почти всегда в их собственных руках, и практически они неуязвимы. Человек решил, что ему удобнее называть любовь, болезнь, глупость - роком. А я, дорога моя, признаю только смерть. Смерть - она идет прямо к цели, она не лукавит. Она глупа, но перед ней я снимаю шляпу. Она знает, чего хочет... Зато на все остальное я отвечаю: «Знать ничего не хочу», как говаривал на войне мой адъютант... (Вспоминая.) «Знать ничего не хочу!» Вот это был человек! Теперь вы окончательно потеряли нить?

    Изабелла. Я то теряю ее, то снова нахожу и опять теряю. Надеюсь, вы подождете меня на ближайшем повороте.

    Орас (берет ее за руку). А мы как раз до него и добрались. Дальше в ногу. Мой брат страдает, мадемуазель, его хотят сделать посмешищем. Впрочем, он, видимо, любит эту самую Диану Мессершман, и его счастье - а кто знает, что такое счастье, - может, в том и состоит - а кто знает, что такое счастье, - может, в том и состоит, что он несчастен из-за нее. Далее. Было бы вполне логично, если бы эта девушка, которую небо щедро осыпало своими дарами, - я уж не говорю о миллионах ее отца - спокойно царила на этом балу... Но мне - сам не знаю, какая муха меня укусила, должно быть, я встал с левой ноги, - мне сегодня не охота мириться с логикой вещей. Тем хуже для рока! Я тоже слеп, у меня свои прихоти, я тоже всемогущ. Как мой адъютант, я заявляю: «Знать ничего не хочу!» Я все беру в свои руки и смешиваю карты... То, что сегодня произойдет, отнюдь не было предначертано, - можете мне поверить. И вот чего я жду от вас...

    Изабелла. Слушаюсь, господин капитан.

    Орас. Вы должны беспрекословно мне повиноваться, с начала до конца бала не спускать с меня глаз. Пока я могу наметить только общую линию поведения. Подробности будем импровизировать по ходу бала. НЕ бойтесь, я не покину вас ни на минуту. Как в мелодраме, я буду появляться в самых неожиданных местах: позади оттоманки, на которую вы присядете с вашим кавалером, из-за дверцы буфета, в тени сада. Я буду вездесущ, наблюдая за вами, отдавая приказания. Задача проста. Прежде всего надо сделать так, чтобы вы были центром всеобщего внимания.

    Изабелла (в страхе). Мсье, вы меня переоцениваете! Я не сумею...

    Орас. Сумею я. Не заботьтесь ни о чем, будьте сами собой. Отвечайте первое, что вам взбредет в голову. Захотите смеяться - смейтесь. Захотите побыть в одиночестве - можете бросить всех и удалиться. Объяснить любой ваш поступок, представить его в милом, экстравагантном, свете - дело мое... А сам я весь вечер буду притворяться влюбленным в вас.

    Изабелла (радостно). Правда?

    Орас. А вы весь вечер будете притворяться, будто влюблены в моего брата.

    Изабелла. Но если ваш брат влюблен в эту девушку, он на меня и не взглянет!

    Орас. С него станется, такая глупость в его духе! Но даже если он не будет сводить глаз с Дианы, он прочтет во взгляде Дианы, в выражении губ Дианы, во всем, что он любит в Диане, что вы - прелестны. Я хорошо ее знаю. Она дьявольски ревнива. Видя ваш успех, она в мгновение ока позеленеет и подурнеет.

    Изабелла. Но от этого ваш брат полюбит ее еще сильнее!

    Орас. Вы так думаете? Какое трогательное представление о любви воспитывают в «Оперà»! Будьте спокойны, я состряпал целый сценарий. Мой брат полюбит вас. Задача состоит в том, чтобы вернуть его к действительности. Он грезит, стремясь к этой девушке. Она полная противоположность тому, что он может любить, а ему померещилось, что он ее любит. Он спит и во сне страдает. Надо столкнуть его с небес на землю.

    Изабелла. А если он от этого умрет?

    Орас. Мадемуазель, от любви не умирают.

    Роменвиль (влетает вихрем). Ой, вот вы наконец! Я вас везде ищу. Катастрофа!

    Орас. Какая еще катастрофа?

    Роменвиль (садится, радостно). Мой друг, слава богу, все ваши планы рухнули.

    Орас. Что вы порете?

    Роменвиль (Изабелле). Понадеявшись на мрак коридоров, веду я вашу матушку в ее резиденцию и друг - трах, на одном из поворотов мы сталкиваемся с мадемуазель Капюла. Капюла - это компаньонка его тетушки.

    Орас. Ну, а дальше что? Надеюсь, вы пошли дальше своей дорогой?

    Роменвиль. Я-то пошел своей дорогой. Но как вы думаете, что выкинули эти помешанные? Бросились с рыданиями друг другу в объятия. Оказывается, они вместе учились музыке в Мобежском музыкальном училище, Вот уже двадцать лет, как они оплакали друг друга. И нà тебе - обе живы, здоровы! Я не успел вмешаться. Они прижимали друг друга к груди, и каждая рассказывала историю своей жизни. Слава богу, обе говорили разом - они не сразу разберутся, что к чему. Так или иначе, у нас одни выход - спастись бегством! (Изабелле.) Живо переоденьтесь! А я скажу, что вы захворали, получили телеграмму, что ваша бабушка при смерти, а я не хотел нарушать всеобщее веселье - словом, я что-нибудь придумаю. Я тоже не лишен воображения! Нельзя терять ни минуты. Живо переодевайтесь!

    Орас. Ни с места! Я вам запрещаю.

    Мать (постучавшись, входит, шаловливо). Ку-ку! Вы слышали радостную новость?

    Орас (идет к ней). Слышали! Что вы натворили? Что вы наболтали?

    Мать. Ах, дитя мое! Какая сладостная утеха - дружба! Ты помнишь, я рассказывала тебе о Жеральдине Капюла? Я считала ее умершей, а она, душенька моя, жива! Вы спрашиваете, мой друг, что я ей рассказала? Да, разумеется, все, все без утайки. И о моем несчастном браке, и о моей загубленной музыкальной карьере, и о моих обманутых надеждах. Ах, друзья мои, вы не знаете, чем была для меня Жеральдина! Обе блондинки, обе романтичные до безумия, - нас принимали за сестер.

    Орас. Как вы объяснили, почему вы очутились в замке?

    Мать. Да самым простым образом! Ах, мсье, неужели вы думаете, что меня так легко застигнуть врасплох? Я сказала ей, что играю в оркестре.

    Орас и Роменвиль. Уф!

    Мать. Но она мне не поверила. Я попала впросак: оказывается, в оркестре одни негры. Тогда знаете, что я сделала? Жеральдине я доверяю, как самой себе. Я заставили ее поклясться нашей старой дружбой, что она навеки сохранит тайну, и рассказала ей все.

    Орас и Роменвиль (с испугом). Все?

    Мать. Все.

    Роменвиль (Изабелле). Немедленно переоденьтесь!

    Орас. Подождите, но что - все? Вы же ничего не знаете.

    Мать. О да, но вы же знаете, какая я фантазерка! Большое дитя! Я неисправима. Я сочинила целую сказку!

    Роменвиль. Сказку?

    Орас. Какую сказку?

    Мать. Ах, целую поэму. Чувствую, что вы меня будете бранить!

    Орас. Да что же вы сказали, в конце концов?

    Мать. Ах, ничего особенного, бредни, грезы, мечты! Я сказала, что вы влюблены в малютку и выдали ее за племянницу Роменвиля, чтобы пригласить в замок.

    Изабелла (кричит, залившись краской стыда). Мама, как ты могла?

    Роменвиль. Несчастная! Дорогой Орас, в настоящую минуту вашей тетке все известно. Не знаю, что намерены делать вы, но я удираю. Что поделаешь, я больше никогда не увижу госпожу Демерморт. А вы живо переодевайтесь.

    Орас (идет к выходу). Надо найти Капюла и заставить ее молчать.

    В дверях он сталкивается с г-жой Демерморт, которую везет в кресле Капюла. Орас с Роменвилем стараются заслонить мать Изабеллы, чтобы ее не было видно.

    Г-жа Демерморт. Куда вы, милый Орас? Я хочу взглянуть на мою юную гостью. С какой стати вы прячете ее в этом темном углу? А вам, дорогой друг, позвольте сделать комплимент.

    Роменвиль (вздрогнув). Комплимент? Какой еще комплимент?

    Г-жа Демерморт. Она прелестна, Роменвиль!

    Роменвиль. Нет-нет!

    Г-жа Демерморт. То есть как это - нет?

    Роменвиль. Вернее - да.

    Г-жа Демерморт. Как она себя чувствует?

    Роменвиль. Как раз в данную минуту очень плохо. Она захворала.

    Г-жа Демерморт. Что вы мне сказки рассказываете? Она цветет как роза. Первый же танец ее вылечит.

    Роменвиль (не соображая больше, что говорит). Она боится получить телеграмму!

    Г-жа Демерморт. Что за нелепая боязнь! Какое на ней прелестное платье! Это ваш подарок, голубчик?

    Роменвиль. Конечно, нет!

    Г-жа Демерморт. Довольны ли вы своей комнатой, дитя мое? По-моему, она должна вам понравиться. Завтра утром вы первая увидите солнце. Скажите мне, вас радует предстоящий бал?

    Изабелла. О да, мадам!

    Г-жа Демерморт. Кто-то мне сказал, что это ваш первый бал.

    Роменвиль. Только не я!

    Г-жа Демерморт. Так, может ты, Орас? Хотя, верно, вы ведь не знакомы! Надеюсь, вас представили друг другу?

    Орас. Да, тетя, нас представили.

    Г-жа Демерморт. Она восхитительна, не правда ли?

    Орас. Правда.

    Г-жа Демерморт. Так почему еж ты ее не пригласишь танцевать? Вот уже играют первый вальс.

    Орас. Я как раз собирался это сделать, тетя. (Изабелле.) Мадемуазель, позвольте вас пригласить на этот вальс. (Вальсируя с Изабеллой, движется к выходу; поравнявшись с Роменвилем.) Ее провели. Она ничего не знает.

    Роменвиль. Она знает все.

    Г-жа Демерморт (глядя вслед танцующим). До чего она изящна и мила, в ней чувствуется порода. Как это вышло, Роменвиль, что вы мне никогда о ней не говорили?

    Роменвиль (убитый, лепечет). По правде говоря, дорогой друг, я и сам не пойму, чем объяснить мою забывчивость...

    Г-жа Демерморт (сделав знак Капюла, чтобы та везла ее к гостям). Если я не ошибаюсь, по женской линии она из рода Дандине-Данденов?

    Роменвиль. Да, но...

    Г-жа Демерморт. А стало быть. В родстве с Рошмарсуэнами?

    Роменвиль. Пожалуй!

    Г-жа Демерморт. А через Рошмарсуэнов с Казобонами.

    Роменвиль. Само собой.

    Г-жа Демерморт. Мой покойный Антуан тоже был из Казобонов через Марсю и Виллевилей, стало быть, будь он жив, он доводился бы ей родней?

    Роменвиль. О, седьмая вода на киселе! И потом, ведь он умер!

    Г-жа Демерморт. Но я-то жива, Роменвиль. А я люблю ясность в вопросах родства. Мне просто необходимо выяснить генеалогию девочки. Погодите, вы сказали, что ее мать урожденная Фрипон Мине, умерла?

    Роменвиль. Умерла.

    Г-жа Демерморт (начиная перечень). Стало быть, кузина ее матери из семьи Лабуласс...

    Роменвиль (перебивая). Тоже умерла!

    Г-жа Демерморт. Вы о старшей, с которой я дружила еще в пансионе. А младшая?

    Роменвиль. Умерла, умерла!

    Г-жа Демерморт. Как, обе умерли?

    Роменвиль. Обе!

    Г-жа Демерморт. А со стороны отца? Со стороны Дюпон-Питаров?

    Роменвиль. Все умерли!

    Г-жа Демерморт. Бедное дитя! Что за мор на ее родных!

    Роменвиль (идя к выходу, с облегчением). Просто повальный!

    Все уходят. Капюла, уходя, роняет свой длинный лиловый шарф. Мать выбирается из своего убежища с осторожностью отъевшейся мыши. Капюла возвращается, увидев подругу, вскрикивает и бросается к ней.

    Капюла. Я сказала, что забыла свой шарф!

    Сжимают друг друга в объятиях.

    Мать. Жеральдина! Это дивный сон!

    Капюла. Жозиана! Это роман!

    Мать. Он ее обожает! Дорогая! Ты видела, какие он бросал на нее взгляды?

    Капюла. Это волшебный принц. Он сказочно богат!

    Мать. И прекрасен, как демон! Ты должна мне помочь, дорогая, иначе моя бедная девочка умрет от любви!

    Капюла. Для твой дочери, Жозиана, я сделаю все, все, что могу. Ах, помнишь ли ты наши проказы в Мобеже? Помнишь кондитерскую Мариуса Лабонна?

    Мать. А мороженое у Пенто!

    Капюла. А помнишь, как мы в первый раз играли в четыре руки на веере в пользу вдов? Это был «Вальс маленьких кротов». (Поет.) До, си, ля, соль, фа, ми, ре, до.

    Мать. А какой мы имели успех, дорогая, какой успех!

    Капюла. И нас слушал сам супрефект!

    Мать (тоже поет). Си, ре, си, соль, си, соль, ре, ми, фа, соль.

    Капюла (подхватывает). Ре, до, си, ре, ми, ля, до диез!

    Мать и Капюла (заканчивают, прижавшись щекой к щеке). Ля, си, до, ре, до, ля, соль, ля, соль, фа, ми, ре, до!

    Подхватив последние ноты, оркестр играет другой вальс. Несколько мгновений они так и стоят, щека к щеке, убаюканные звуками, потом Капюла отрывается от подруги и убегает, воровато оглядываясь и посылая шарфом воздушные поцелуи. Она исчезает, как сильфида. Мать, полузакрыв глаза, обхватив склоненную голову ладонями, начинает одна вальсировать. Появляется Жозюэ и приближается к ней с предосторожностями охотника за бабочками. Она уходит, вальсируя и не замечая его. Он следует за ней. Занавес.

    Действие третье

    Из-за опущенного занавеса доносится веселая бальная музыка. При поднятии занавеса на сцене кружатся пары. По окончании танца они исчезают. Капюла подталкивает кресло, в котором сидит г-жа Демерморт.

    Капюла (после паузы). Веселье в разгаре.

    Г-жа Демерморт (с раздражением). Ну и пусть его разгорается! А я подыхаю от скуки, подпирая стенку. Я и прежде-то не была охотницей до танцев, а с тех пор, как прикована к креслу, и вовсе не вижу в них смысла! А вы, голубушка, любили когда-нибудь танцевать?

    Капюла (жеманно). Мне тоже было когда-то двадцать лет.

    Г-жа Демерморт. В самом деле? Когда же это? С тех пор, как я вас помню, вам всегда было столько, сколько теперь.

    Капюла. Ах, мадам, прежде чем поступить к вам, я служила у господина барона.

    Г-жа Демерморт. Какая разница, у меня или у барона. Вы добрая душа, Капюла, но страшны как смертный грех, вы и сами это знаете. А уродинам двадцать лет не бывает.

    Капюла. И однако сердце у них есть!

    Г-жа Демерморт. Ах, голубушка. От этого сокровища толку чуть, если при нем нет других. Ну вот, и я начинаю болтать всякую ерунду, с вами тут поглупеешь... Как бы там ни было, Капюла, вам все-таки повезло, вы девица достойная и добродетельная. Для такой особы, как вы, лучшей участи и желать нельзя.

    Капюла. Бывают вечера, вроде сегодняшнего бала, когда в воздухе носится что-то такое, чего не выразишь словами...

    Г-жа Демерморт. Знаю-знаю, голубушка. И не надо выражать. Вам это не к лицу и во всех отношениях слишком поздно. К тому же вы не так уж плохо устроились. У вас есть ваш господь бог. Жизнь, проведенная в скуке, - это верный капитал.

    Капюла. О мадам!

    Г-жа Демерморт. Вы усядетесь в удобных креслах по правую руку от всевышнего, а мне предстоит две, а то и три тысячи лет жариться на медленном огне. Но не беда! Годы промелькнут быстро!..

    Капюла. Милосердие божие безгранично, мадам.

    Г-жа Демерморт. И все же он должен держать свое слово, а не то будет обидно праведникам, вроде вас. Разбой на большой дороге, да и только - ведь они все поставили на эту карту. Я часто рисую себе день Страшного суда. Среди присноблаженных пронесся слух: «Говорят, он прощает и всех грешников!» И они приходят в ярость, в бешенство, исступленно сыплют проклятиями, и за это в ту же минуту обрекают себя на адские муки. Признайтесь, это было бы забавно!

    Капюла. Ах, мадам, я не верю, что можете так думать!..

    Г-жа Демерморт. Ба, голубушка! Думать я могу все, что угодно. Да и что мне еще остается, когда я другого ничего не могу. А ну-ка, подтолкните меня поближе к дверям, чтобы я могла полюбоваться, как эти безумцы дрыгают ногами. Кто танцует с моим племянником - племянница Роменвиля?

    Капюла. Да, мадам.

    Г-жа Демерморт. Как она естественна, как непохожа на этих будущих светских дамочек. Только про нее одну не скажешь, что она из себя что-то строит. Почему Роменвиль мне ее не показывал?

    Капюла. Ах, мадам. По-моему, она так очаровательна, благовоспитанна, грациозна - не знаю прямо, как это выразить.

    Г-жа Демерморт (глядя в зал на танцующих). Как хотите, голубушка, я вас все равно не слушаю. Знаете, о чем я думаю? Надо и нам с вами поразвлечься нынче вечером. Что бы нам такое придумать, чтобы оживить этот бал?

    Капюла. Может быть, котильон?

    Г-жа Демерморт. Котильон! Вот уж поистине выдумка в вашем духе. Ничего глупее не придумаешь! Ах, до чего дурацкий бал! Поглядите только, как они танцуют. Воображают, что веселятся, а на самом деле каждый занят собственным жалким тщеславием и жалкими интрижками. Нет, в мире воцарилась скука, пора его покинуть! То ли дело балы моей молодости! Помню, в тысяча девятьсот втором году в Биаррице герцог Медино-Солар без памяти влюбился в леди Форготтен. Как вы думаете, что он сделал, голубушка? Был объявлен бал в желтом, герцог явился в зеленом: это был цвет глаз его возлюбленной. Понятное дело, все растерялись. Статут бала был строг, герцога не хотели впускать. Но это был испанец, душенька, отчаянная голова. Не снисходя до объяснений, он убивает привратника. Бал, само собой, продолжается как ни в чем не бывало. Их высочества инфанты обещали почтить его своим присутствием. Устроители решили даже, опять-таки из уважения к высоким особам, сохранить инкогнито гостей. Но на всех полицейских были желтые домино. Приглашают вас танцевать, а из-под маски блестят страшные глаза и торчат страшные усы. Но полицейские приглашали только дам и поэтому так и не нашли герцога. А наутро он перешел границу и потом во время корриды погиб от рогов быка. Вот это называется жить!..

    Капюла. Ах, кто знает, мадам, вдруг сейчас в этом замке совершается нечто столь же романтичное!

    Г-жа Демерморт. На этом балу? Вы бредите, душа моя!

    Капюла. Ах, мадам! А вдруг молодой человек, красивый, богатый, безумно влюбленный, для того, чтобы ввести в замок ту, кого он любит, придумал... Но тсс! Я слишком многое сказал, а тайну обещала я хранить...

    Г-жа Демерморт. Что вы плетете, Капюла? Какой еще молодой человек?

    Капюла. Ах, дело не только в нем одном. Любимая подруга, вновь обретенная частица юности! Ах, мадам, на склоне безрадостной жизни сердце, полное романтических грез, может расцвести, когда его овеет своим дыханием волшебная сказка!

    Г-жа Демерморт. Какое еще сердце? Какая волшебная сказка? Капюла, я ничего не могу понять.

    Капюла. Ах, мадам! Представьте себе захватывающую дух интригу, любовь, которая сильнее социальных перегородок и боязни скандал, страсть чистую, как сама смерть, перегородок и боязни скандала, страсть чистую, как сама смерть, переодеванье... Трепещущую мать, которая таится в тени и видит успех своего дитяти, а сама никогда - о святая, трогательная женщина! - никогда не откроет своего имени. Ах, мадам, простите, я не могу удержаться от слез!

    Г-жа Демерморт. Капюла, перестаньте разводить сырость и объяснитесь, черт возьми! Какая трепещущая мать, какая любовь?

    Капюла. Тсс! О нет! Я слишком многое сказала, а тайну обещала я хранить...

    Г-жа Демерморт. Какую тайну?

    Капюла. Как драгоценный алмаз, мадам, эта тайна переливается в глубинах моего сердца! Она его любит, он ее обожает, он богат, она бедна! Он заставляет ее переодеться и вводит в замок. О, как это прекрасно!

    Г-жа Демерморт. Кто он?

    Капюла. Гости все как один очарованы ею! Все шепчут ее имя, спрашивают, кто она. А она проходит, как королева. Она торжествует! Ах, милое дитя! Дитя мобежской любви! Ах, простите! Простите! Это выше моих сил! Что-то разрывается во мне!

    Г-жа Демерморт (строго). Капюла! Вот уже двадцать лет вы живете у меня в компаньонках. За все эти годы я ни разу не услышала от вас ничего забавного, но по крайней мере я всегда вас понимала. Наконец в кои-то веки ваши слова меня заинтриговали, так объяснитесь же, наконец, или я вас прогоню!

    Капюла. Нет! Тсс! Я слишком многое сказала, а тайну обещала я хранить! Лучше впасть в нищету! Лучше умереть! Да, умереть! Лучше убейте меня на месте, мадам. Ах, я страдаю!

    Г-жа Демерморт. Зачем мне вас убивать, Капюла! Я ваша хозяйка и привыкла, чтобы меня слушались, не вынуждая к этой крайней мере. К тому же я всегда дарила вам свои старые платья. Вы мне обязаны всем.

    Капюла (разражаясь рыданиями). Знаю, знаю, мадам! Два долга борются во мне! Ах, мадам, нас было две подруги, обе пианистки! Беззаботные, как птички! Ах, счастливые дни! Подруги? Нет, сестры! Я думала, что она умерла, я оплакивала ее. И вот я ее встречаю. Она говорит мне, что играет в здешнем оркестре! Я удивлена: там одни негры. Тогда она признается мне, доверяет удивительную тайну. Безумную любовь молодого человека к ее дочери и святую ложь преданного друга!

    Г-жа Демерморт. Какого друга?

    Капюла. Господина Ги-Шарля де Роменвиля, этой высокой. Души.

    Г-жа Демерморт. Что ж он сделал?

    Капюла. Его племянница вовсе ему не племянница! Так повелела любовь! Молодой человек, из вашей родни!.. Но тс! Я слишком многое сказала! А тайну обещала я хранить!

    Г-жа Демерморт. Обещала? Кому это?

    Капюла. Моей дорогой подруге. Поклялась ее жизнью, поклялась былой дружбой! Лучше умереть! Но эти скрипки! Ах, мадам! Эти скрипки, я схожу с ума...

    Г-жа Демерморт. Вот и мне сдается, голубушка. А ну-ка, отвезите меня в мою спальню. Там скрипки не слышны, и вы мне расскажете все по порядку.

    Капюла (бросаясь перед ней на колени). Ах, мадам! Вы так добры! Ах, мадам! Все в ваших руках. Одно ваше слово - и преграды падут. Любовь восторжествует, и бедная, униженная мать сможет, наконец, воскликнуть: «Это мое дитя!»

    Г-жа Демерморт. Ладно, увидим. Везите меня, голубушка, и объясните толком. Так вы говорите, что племянница Роменвиля...

    Капюла. Не племянница ему, мадам. Ваш племянник любит ее до безумия. Милый мальчик - я позволю себе вольность называть его мальчиком... Он захотел, чтобы она была царицей бала. Он выписал из Парижа платье и упросил святую женщину, ее мать, мою подругу...

    Г-жа Демерморт. Племянник? Какой? Фредерик?

    Капюла. Нет, сударыня. Мсье Орас. Но тсс! Я слишком многое сказала, а тайну обещала я хранить.

    Уходят. Появляется леди Индиа и Патрис Бомбель, танцующие мексиканское танго.

    Патрис Бомбель. Окнами в парк, дорогая, мне отвели комнату окнами в парк. На северную сторону. Среди бела дня, без всяких церемоний, ни словом меня не предупредив, взяли и перенесли мои чемоданы. Меня якобы не нашли. Но пусть мне сказки не рассказывают. Я не выходил из бильярдной. Меня не нашли, потому что не хотели найти. Тут злой умысел, дорогая.

    Леди Индиа. А кого поместили в вашу комнату?

    Патрис Бомбель. Племянницу Роменвиля. Знаете, эту малютку с красивыми глазами. Но это только предлог. Истинная причина в том, что он вчера застал нас с вами и хочет убрать меня подальше от вашей комнаты.

    Леди Индиа. Чепуха, дорогой мой, чепуха. Ему пришлось бы посвятить в свои замыслы мою тетку. А это немыслимо.

    Патрис Бомбель. Для него мыслимо все. Он на моих глазах пытался дать взятку архиепископу Кентерберийскому.

    Леди Индиа. И тот принял?

    Патрис Бомбель. Нет.

    Леди Индиа. Кстати, откуда вы знаете, что у нее красивые глаза?

    Патрис Бомбель. У кого, дорогая?

    Леди Индиа. У этой племянницы.

    Патрис Бомбель (готов идти на попятный). Да я вовсе не утверждал, что у нее красивые глаза, Доротея.

    Леди Индиа. Берегись, Патрис! Я люблю вас всепоглощающей и страшной любовью. Если я узнаю, что вы осмелились хотя бы только бросить взгляд на другую женщину, я вас убью, как собаку.

    Патрис Бомбель. Доротея!

    Леди Индиа. Я признаю только необузданную и всесокрушающую любовь. Нечего удивляться, если Ромуальд, увидев, как мы целовались вчера вечером, и в самом деле добился, чтобы вас переселили в другую комнату. Если он хочет вас извести, я вполне его понимаю. Скажу вам откровенно, Патрис, я была бы разочарована, если бы он этого хотел. А вы?

    Патрис Бомбель. То есть, в известном смысле, дорогая...

    Леди Индиа. Конечно, я обманываю Ромуальда, это так, но мне необходимо испытывать к нему безоговорочное уважение. Человек, которого я люблю, должен быть смел и благороден, но и тот, кого я обманываю, - тоже. Понимаете, есть люди, сделанные из особого теста, они могут жить только в мире прекрасного. Я принадлежу к их числу. Я люблю, чтобы меня окружали породистые собаки, изысканные вещи, люди высшего сорта. Да и вы сами, Патрис, вы - такой гордый и щепетильный - признайтесь, вы страдали бы, если бы страсть не исторгла из груди Ромуальда дикого вопля.

    Патрис Бомбель. То есть, Доротея...

    Леди Индиа. Молчите, молчите. Такой человек, как вы, может желать только ту женщину, которую исступленно любит другой. Ах, Патрис, прочь тепловатые чувства! Им нет места в нашей груди! Будем пылать ярким пламенем! Может, другие и призваны в этот мир, чтобы жить, но мы - чтобы пылать.

    Патрис Бомбель. Да, Доротея.

    Леди Индиа. И вообще для Ромуальда слишком большая честь, что мы считаемся с ним. Пусть разорит вас. Я мечтаю быть бедной. Не просто бедной, а нищей. Обожаю крайности! А потом, Патрис, в нищете, наверное, есть громадная поэзия, - правда ведь?

    Патрис Бомбель. Конечно.

    Леди Индиа. Ах, дорогой, как забавно это будет! Мне придется мыть посуду, варить для тебя обед. У фирмы «Сестры Резеда» я закажу очаровательные передники. Такие вещи можно заказывать только у них. Казалось бы, клочок ткани, малюсенькая складочка, но сколько в этом шика! У нас будут крохотные кастрюльки, малюсенькие щетки. Ты будешь работать на заводе. Ты ведь сам понимаешь, с моими связями в «Комитет де Форж» я тебя живо устрою на завод. Вечером, изнемогая от усталости, ты приходишь домой, от тебя плохо пахнет. Ах, какая прелесть! И я обтираю тебя дорогой маленькой губкой. Боже, как чудесно, как чудесно быть бедной! Пусть же он явится!.. Чего он медлит?! Его деньги жгут меня! Я верну ему все и немедля - все, кроме жемчугов.

    Мессершман входит и останавливается, не решаясь к ним подойти.

    Патрис Бомбель (в ужасе). Осторожнее, он здесь! Руки прочь!

    Леди Индиа. Патрис, у вас от страха мутиться разум!

    Патрис Бомбель. Вы мне не нравитесь. Никогда не нравились. Не можете нравиться.

    Леди Индиа. То есть как?

    Патрис Бомбель. Я провожу с вами время только из вежливости. Видите, я умираю от скуки. Вот я зеваю! (Зевает.)

    Леди Индиа. Патрис, я запрещаю вам! Сию же минуту возьмите меня под руку. Наоборот, будем держаться вызывающе. Давайте танцевать танго и ничего не скрывать.

    Патрис Бомбель. Вы сошли с ума!

    Леди Индиа. Если бык уснул, его будят бандерильями. (Танцуя с Патрисом танго, движется к выходу, громко.) Мой дорогой, вы когда-нибудь видели бой быков?

    Патрис Бомбель (громко). Да, дорогая, но мне это зрелище не по душе!

    Леди Индиа (тихо). Держитесь прямо. Делайте вид, что мы его не заметили. Пусть он пока не знает, знаем ли мы, что он знает.

    Патрис Бомбель (приближается к выходу, весь дрожа и путая фигуры). Да, а вдруг он и вправду еще не знает, Доротея! Разумно ли слишком подчеркивать, что мы знаем, что он знает, а вдруг он тогда и в самом деле узнает...

    Уходят.

    Мессершман (собираясь идти следом, окликает проходящего Жозюэ). Друг мой!

    Жозюэ. Слушаю, мсье!

    Мессершман. Пара, которая танцевала сейчас на террасе, направилась к оранжерее?

    Жозюэ. Да, мсье. Прошу прощения, не угодно ли мсье распорядиться насчет сегодняшнего ужина?

    Мессершман. Лапшу.

    Жозюэ. Без масла?

    Мессершман. И без соли.

    Жозюэ. Слушаю, мсье.

    Мессершман (делает шаг к выходу. Передумав). Скажите, друг мой...

    Жозюэ. Слушаю, мсье.

    Мессершман. Спустившись по этой лестнице, я через сад попаду в оранжерею?

    Жозюэ. Совершенно верно, мсье. Но если мсье хочет встретиться с дамой и господином, которые были здесь, я позволю себе заметить, что, выслушивая распоряжение мсье насчет ужина, я наблюдал за ними. Они вернулись в главное здание через маленькую дверь в глубине террасы, так что, скорее всего, они поднялись наверх по внутренней лесенке.

    Мессершман. А, отлично!

    Жозюэ (продолжает бесстрастно). Вне всякого сомнения, мсье, чтобы привести в порядок свой туалет.

    Мессершман (со вздохом). Вне всякого сомнения. Благодарю вас. (Идет к противоположному выходу.)

    Жозюэ (кланяется ему, повторяя). Без масла.

    Мессершман (вздыхая, угрюмо идет к выходу). И без соли. (Уходит.)

    Жозюэ тоже уходит. Сцену снова заполнили танцующие пары. Фредерик, погруженный в задумчивость, проходит сквозь толпу танцоров. Видно, что он кого-то ищет. Изабелла издали следует за ним. По окончании танца Фредерик возвращается из другой двери, по-прежнему кого-то разыскивая. Замечает Изабеллу, следующую за ним. Они остаются вдвоем на опустевшей сцене. Оба слегка смущены.

    Изабелла. Простите меня.

    Фредерик. За что, мадемуазель?

    Изабелла. Может показаться, что я вас преследую. Но я вошла случайно.

    Фредерик. Я так и думал.

    Изабелла. Какой хороший вечер.

    Фредерик. Да, очень. (Пауза. Слышна танцевальная музыка. Они не знают, о чем говорить.) У вас очень красивое платье.

    Изабелла. Да, очень (Некоторое время оба опять молчат.) А вы в них верите?

    Фредерик. В кого - в них?

    Изабелла. В призраков.

    Фредерик. Немного, а что?

    Изабелла. Вы похожи на призрак своего брата, с которым приключилось какое-то горе.

    Фредерик. Так оно и есть.

    Изабелла. Вы хороши собой, вы молоды, богаты. Какое же горе могло с вами приключиться?

    Фредерик. В том-то и горе, что, если верить вашим словам, я красив, молод и богат, и все это ни к чему. Извините, мадемуазель. (Кланяется.)

    Изабелла. Прошу вас, мсье.

    Фредерик уходит в сад. Тут возможен маленький ритурнель. Из противоположной двери появляется Орас.

    Орас. Великолепно!

    Изабелла. Я не знаю, что ему говорить. Мне стыдно пред ним.

    Орас. Отлично!

    Изабелла. Скоро он начнет удивляться, почему я следую за ним по пятам, почему все время пытаюсь с ним заговорить.

    Орас. Этого-то мне и надо.

    Изабелла (падает в кресло). У меня нет больше сил.

    Орас (сурово). Сейчас полночь, а вы ангажированы до зари, мадемуазель. Встаньте! Кстати, у вас ведь доброе сердце, а подбодрить немного этого бедного малого - значит сделать доброе дело. Поверьте, вы не раскаетесь... Браво! Вот-вот смотрите на него этими огромными глазищами! Вы великолепная актриса. Где вы позаимствовали такой взгляд?

    Изабелла. Нигде, это мой собственный.

    Орас. Поздравляю. Вот и не сводите с Фредерика глаз целый вечер. Должен же он растрогаться!

    Изабелла (тихо). На него мне, может быть, не удастся так смотреть.

    Орас. Ну хотя бы похожим взглядом. Бедный братец! Он не привык, чтоб на него смотрели ласково. Осторожнее, вот и он. Видите, ему хочется поболтать с вами. Так - хладнокровие, воображение. А я навострю уши. (Исчезает.)

    Возвращается Фредерик.

    Фредерик. Мой брат только что искал вас.

    Изабелла. Не знаю.

    Фредерик. Обычно, когда мой брат ищет какую-нибудь девушку, она об этом знает.

    Изабелла. Я и в самом деле не обратила внимания.

    Фредерик. А ведь правда, мой брат хорош собой?

    Изабелла. Очень хорош.

    Фредерик. Мы похожи как две капли воды, но нас путают только мужчины. Женщины всегда знают, кто из нас - он. Как они это узнают?

    Изабелла. Не знаю.

    Фредерик. По-моему, он на них не смотрит. В этом, наверное, все дело. У вас очень красивое платье.

    Изабелла. Правда? Он не только красив.

    Фредерик. Кто?

    Изабелла. Ваш брат.

    Фредерик. Конечно, он очень умен, гораздо умнее меня. И храбр, даже бесстрашен. Всегда готов ходить по карнизу или сунуть руку в огонь. Но вот на один пустяк он, по-моему, не способен. По-моему, он не способен любить. Вернее, он не способен испытывать это чувство долго, изо дня в день. Возможно, поэтому его и любят. Он очень черствый. А впрочем, он в то же время по-своему добр.

    Изабелла. Он вас очень любит. Он не хочет. Чтобы вы страдали.

    Фредерик. Да, это его раздражает. Наверно, не потому, что он так уж меня любит, а просто его злит, когда он видит, что я страдаю. Он не любит, когда страдают. В особенности от любви. (Встает.) Поверьте мне, он вас ищет. А я тоже жду одну девушку. Если я встречу его в своих поисках, сказать ему, что вы здесь?

    Изабелла. О нет, спасибо.

    Фредерик. С ним гораздо интересней, чем со мной.

    Изабелла. Мне с вами очень хорошо. Прошу вас, не уходите.

    Фредерик (смотрит на нее с удивлением и, вздыхая, опускается на стул рядом с ней). Ах, как это грустно!

    Изабелла (с легким удивлением). Что грустно?

    Фредерик. Простите. Наверное, то, что я вам сейчас кажу, невежливо и даже отчасти жестоко, а я вовсе не хочу быть жестоким, но если бы то, что вы сказали мне сейчас сказала та девушка, которую я тщетно ищу весь вечер, я бы умер от счастья.

    Изабелла (ласково улыбаясь). Выходит, тем лучше, что это сказала я. (Встает.) Впрочем, я не вижу в ваших словах ни невежливости, ни жестокости. Наоборот, мне понятны ваши чувства.

    Фредерик (тоже встает). Вы добры. И все-таки простите меня, мадемуазель.

    Изабелла. Ничего, мсье.

    Фредерик уходит. И сразу же из другой двери появляется Орас, очень довольный.

    Орас. Э, нет, мадемуазель! Я вас ангажировал для другого!

    Изабелла. В чем я провинилась?

    Орас. Вы вздыхаете и вообще всем своим видом даете понять, что и вам, мол, приятнее с другим! Чтоб это было в последний раз! Вам платят за исполнение роли, так играйте же ее, дорогая моя. И нечего стесняться. Всякое ремесло почтенно. Лишь бы делать его как следует.

    Изабелла (тихо). Перестаньте.

    Орас. Почему?

    Изабелла. Если вы будете продолжать в таком тоне, я заплачу.

    Орас. И отлично! Я не решался на этом настаивать. В притворных слезах всегда есть что-то смешное. Но если вы заплачете на самом деле - отлично. Братец немедленно растает.

    Изабелла. Почему у вас нет сердца?

    Орас. Потому что мой брат наделен им в избытке, мадемуазель. Мы родились одновременно. И при дележе сердце целиком досталось ему, зато мне кое-что другое.

    Изабелла. Но вы же видите, что я страдаю.

    Орас. Прелестно. Вы страдаете так мило, что камни и те должны растрогаться. Уж нет ли и у вас сестры-двойняшки, у которой вы целиком забрали ее долю сердца?

    Изабелла. Я вас ненавижу.

    Орас. Вот и прекрасно! Позлословьте обо мне с моим братом. Затопите друг друга взаимной нежностью. Это входит в мои планы.

    Изабелла. Неужели вы всерьез думаете, что я исполняю сегодня ваши приказания ради этого платья и ради денег?

    Орас. Нет, милочка, такие гнусные мысли не приходят мне в голову.

    Изабелла. Мне нет дела до вашего брата. Мне все равно, вылечу я его или нет, элегантна я или нет, смотрят на меня ваши гости или нет. Да и вообще я привыкла, что мужчины пялят на меня глаза, даже когда я не так хорошо одета. Вы думаете, это приятно?

    Орас. Нет, душенька, это адски грустно. Вы самая несчастная девушка на свете. Не сдерживайтесь, не насилуйте себя.

    Изабелла. Взгляды мужчин бесстыдны, непристойны! Они липнут к тебе, как мокрицы, как слизняки, они заползают повсюду.

    Орас. Фу, какой ужас! Я вас понимаю, есть от чего прийти в отчаяние. Плачьте, плачьте, милый мышонок. Вот-вот, хорошо. Видите, как просто.

    Изабелла (плача). У меня глаза покраснеют. Чего тут хорошего!

    Орас. Это редкая удача. (Внезапно бросается на колени и произносит, впрочем, довольно наигранно.) Ах, Изабелла, дорогая Изабелла! Я тоже несчастлив, я тоже страдаю, я тоже гибну!

    Изабелла (перестав плакать). Что вы делаете?

    Орас. Он идет. Не двигайтесь. Пусть застанет меня у ваших ног.

    Изабелла. О, это нечестно!

    Орас (на коленях). Да, дорогая, мое сердце переполнено! Чувства бьют через край! Это какое-то половодье чувств! Ну, как он близко?

    Изабелла. Да. Встаньте, умоляю вас.

    Орас. Испробуем крайнее средство. Ничего не поделаешь. Я вас поцелую. (Обнимает ее и целует.)

    Изабелла (уступает, испустив слабый крик). Мсье Орас! (Вдруг.) Почему - ничего не поделаешь?

    Орас (с поклоном, очень холодно). Извините. Это было необходимо. (Исчезает.)

    Изабелла (в слезах падает на кушетку). Боже! Как мне стыдно!

    Фредерик (входит). Вы плачете?

    Изабелла. Да.

    Фредерик. А вам надо бы радоваться - мой брат только что вас поцеловал. Другие женщины в таких случаях смеются, краснеют, им хочется двигаться, танцевать, громко говорить. А вы бледны как смерть и плачете.

    Изабелла. Да.

    Фредерик. Извините меня. Быть может, я его спугнул?

    Изабелла. Нет.

    Фредерик. Не надо страдать. На этом балу есть уже одни страдалец - я. К тому же, не знаю, почему, я е могу примириться м тем, что вы несчастливы.

    Изабелла. Оставьте меня.

    Фредерик. Я знаю, мадемуазель, что несчастье других - слабое утешение, но все-таки я хочу вам кое-что сказать, я почти уверен в этом со вчерашнего дня. Мне кажется, что девушка, о которой я вам говорил, выбрала меня только потому, что она не может выйти за моего брата. Она сказала себе: «Раз он меня не хочет, возьмем другого, который на него похож».

    Изабелла. Если так, это гадко.

    Фредерик. Что вы, мне все-таки повезло. Она могла и вовсе отвернуться от меня. Да и вообще я привык. Еще в детстве брат, бывало, нашалит и скроется, а гувернантка наказывает меня. Я привык быть чем-то вроде статиста. Все, что со мной происходит, не настоящее.

    Изабелла. И с вами тоже?

    Фредерик. Почему - тоже? Вы-то настоящая молодая девушка. Я не хочу говорить вам пошлых комплиментов, сейчас это было бы не к месту, но уверен, вас-то ни с кем не путают.

    Изабелла (смотрит куда-то мимо него. Она вся подобралась. Делает отрицательные знаки кому-то за кулисами. Наконец восклицает). Да я плачу вовсе не из-за него, мсье!

    Фредерик. Из-за кого же?

    Изабелла. Из-за вас!

    Фредерик. Но целовал вас мой брат.

    Изабелла. Против моей воли! Я люблю не его!

    Фредерик. А кого же?

    Изабелла (вдруг кричит). Да вашего брата, но только доброго, нежного, немножко грустного и способного любить. Вашего брата, но не его, а вас! (Она зашла слишком далеко и вскрикнув, скрывается за кулисами.) О!

    Фредерик (тоже растерянно восклицает). О! (И тоже уходит.)

    Возвращается Орас, таща за руку Изабеллу.

    Орас. Прекрасно! Но незачем было убегать. Бедный кролик! Ему первый раз в жизни объяснились в любви! И что же он сделал? Дал стрекача! Ладно, ускорим события. Куй железо, пока горячо, - пустим в ход ревность! В вас влюбляется третий мужчина.

    Изабелла. Какой третий?

    Орас. Это мое дело, я его найду. Возмущенный тем, что я преследую вас по пятам, он оскорбляет меня, и нынче же вечером происходит дуэль.

    Изабелла. Вы сошли с ума!

    Орас. Дуэль при свете луны, в маленькой роще во время ужина. Гости слышат выстрелы. Музыка умолкла, и гости, захватив канделябры из гостиной, ринулись в парк искать тело. А тем временем вы, обезумев от любви - вы ведь обезумели от любви, не забудьте, дорогая, - так вот, вы бросаетесь в бассейн. Плавать вы умеете? Впрочем. Не важно, там мелко, а я буду начеку. Я вас выуживаю, до нитки промокшую, приношу в парк, кладу на траву перед братом и говорю ему: «Погляди, что ты наделал!» Если после этого он вас не полюбит, негодяй, стало быть, он еще хуже меня. Вы колеблетесь, может, вы боитесь купанья? Я утрою вознаграждение и куплю вам другое платье. (Внезапно, прежде чем она успела отстраниться, привлекает ее к себе; тоном балованного ребенка.) Ну согласитесь, мадемуазель, ну не упрямьтесь, доставьте мне это маленькое удовольствие. Мне так весело сегодня вечером, а со мной это случается очень редко.

    Изабелла (вырывается из его объятий и внезапно убегает, жалобно вскрикнув, как незадолго перед тем). Ох!

    Диана (внезапно входит). Фредерик!

    Орас (обернувшись). Нет, Орас.

    Диана. Ах, простите.

    Орас. Видите, я не покраснел. А тот, кто не краснеет, - Орас. Я даю вам ориентир, он вам пригодится. Им пользовалась еще наша нянька, когда распределяла подзатыльники. Впрочем, для пущей уверенности она колотила обоих, хотя Фредерик - и тогда уже - ни разу ни в чем не провинился! Вы его ищете?

    Диана. Мне показалось, что это он целует девушку. Но раз это вы - другое дело. Простите. Вы не видели вашего брата?

    Орас. Конечно, видел! Все, кроме вас, его видели. Он бродит как неприкаянный в пустыне бальной суеты. А вам хотелось удостовериться, что вы и нынче вечером разбили его сердце?

    Диана. Я ничьих сердец не собираюсь разбивать. По правде говоря, мне это не доставляет удовольствия. (Делает шаг, останавливается.) Кстати, Фредерик уверяет, что он не целовал меня вчера в парке. Чтобы не огорчать его, я солгала. Сказала ему, что все это придумала. Но неужели это вы позволили себе такую гадкую проделку?

    Орас (вспоминая). Вчера? В парке? В котором часу?

    Диана. Не стоит напрягать память, Орас. Надеюсь, что вы не целовали никого, кроме меня.

    Орас. Это было после обеда? Нет, вы ошиблись, дорогая. Я играл на бильярде с Патриком Бомбелем.

    Диана. Фредерик поклялся мне, что это не он.

    Орас. Очевидно, еще какой-то пройдоха воспользовался нашим неуловимым сходством.

    Диана. Вы напрасно шутите любовью вашего брата, Орас. Это жестоко. Если бы вы еще любили меня, если бы не могли побороть свое чувство... Но ведь это не потому, что вы не можете побороть свое чувство?

    Орас. Вы ставите меня в затруднительное положение, дорогая. Я вынужден ответить: нет!

    Диана. Я вас ненавижу!

    Орас. И вы тоже? Что-то нынче вечером все ко мне плохо относятся. Кстати, вы не видали Патриса Бомбеля? Мне сказали, что он меня повсюду ищет. Забавно, оказывается, ему тоже не по вкусу, что я обнимал эту девушку. Видно, влюбился по уши. А я и не знал. Право, эта малютка всех свела с ума! Но она и в самом деле прелестна и очаровательна одета, правда? Прощайте. Прислать вам брата?

    Диана. Спасибо. Я его сама найду.

    Орас уходит.

    (Вся сжалась и вдруг зовет.) Папа!

    Мессершман (входит). Я здесь, дитя мое!

    Диана. Папа, ты богат?

    Мессершман. Говорят, что да.

    Диана. И можешь все, как тогда, когда я была маленькой?

    Мессершман. Почти все.

    Диана. Помнишь, мы были бедны, а они нас отовсюду гнали, и мы тряслись в холодных, грязных вагонах от границы к границе, прижавшись друг к другу?

    Мессершман. Почему ты вспомнила об этом сегодня?

    Диана. Помнишь, твоя маленькая дочь ехала с тобой в равном платьице и во время бесконечных перегонов просила пить, и тогда в тебе, бедном изгнаннике, над которым издевались во всех странах Европы, просыпалась дерзость. Ты шел в вагон-ресторан, куда вход евреям был запрещен, шел напрямик через все вагоны первого класса и на последние гроши покупал дочери апельсины. Ведь все это было, правда? Мне это не пригрезилось?

    Мессершман. Было, но с тех пор ты выросла, моя дорогая малютка. И тебя окружала такая роскошь и столько рабов, что я надеялся - ты забыла о прошлом.

    Диана. Я и забыла. Но сегодня вечером, папа, они снова взялись за старое.

    Мессершман. За какое старое? Кто взялся?

    Диана. Все. Они унижают нас.

    Мессершман. Ты бредишь. Они дрожат передо мной. Мне стоит шевельнуть пальцем - и от их жалких доходов не останется и половины...

    Диана. Папа, ты думаешь, я не замечаю твоих отношений с этой женщиной? Но хоть ты и даешь ей еще больше денег, чем давал другим, она все равно смеется над тобой, папа.

    Мессершман (тихо). Я стар и безобразен, дочурка. Но это все мои личные дела. К тому же я ничего не имею против, чтобы она обходилась со мной именно так. Она хорохорится, важничает, твердит, что я противный старый еврей, но я, как рыбу на крючке, держу за ниточку ее жемчужного ожерелья - и она всегда возвращается ко мне. А ведь я и в самом деле противный старый еврей, и, однако, каждый вечер я скребусь в дверь к леди Доротее Индиа, самой хорошенькой женщине при английском дворе, и она, обдавая меня презрением, каждый вечер меня принимает, потому что каждый вечер о чем-нибудь просит. И вот все эти чувства, включая ее презрение, приятно щекочут самолюбие противного старого еврея.

    Диана. Но ведь я молода, я красива, мне эти чувства непонятны!

    Мессершман. Само собой, моя маленькая газель, моя маленькая царица Савская...

    Диана. А они стараются унизить и меня, папа.

    Мессершман. Ты пожелала этого юнца, я тебе его купил. Он что ж, передумал?

    Диана. Да ты мне его вовсе не купил, он меня любит. Хорош подарок! Я получила его даром. А вот его брат смеется надо мной.

    Мессершман. Хоть я и богат, я не могу предложить тебе обоих зараз. Денег у меня хватило бы, но так не принято. Выбирай любого и выходи за него - он твой.

    Диана. У тебя не хватит денег, папа, купить того, которого я выбрала, поэтому я беру другого.

    Мессершман. Не хватит денег? Смотри, я рассержусь.

    Диана. Знаешь, что они сделали? Вернее, что он сделал, потому что я не сомневаюсь - это он. Пригласил сюда эту девушку. Она увивается вокруг бедного Фредерика, тот ничего не понимает, а он сам, - равнодушный ко всему, бесчувственный красавец Орас, не отходит от нее ни на шаг. Гости удивлены и не сводят с нее глаз. А обо мне забыли. А я умираю, когда обо мне забывают хоть на минуту. Уж лучше я разорву на себе платье, расцарапаю себе щеки и стану уродиной. На помощь, папа!

    Мессершман (помрачнев). Кто эта девушка? Над девушками у меня нет почти никакой власти.

    Диана. Племянница Роменвиля.

    Мессершман. Ага! Может, в моей власти Роменвиль... Кто он такой?

    Диана. Толстяк, с которым тебя познакомили вчера вечером. У него такой важный вид и большой крест Почетного легиона.

    Мессершман. Ордена Почетного легиона я не боюсь. У меня у самого он есть. И важного вида тоже не боюсь, те времена прошли. Чем он занимается? Откуда у него деньги? Наведи справки.

    Диана. Стану я расспрашивать людей, которые не обращают на меня внимания! Какой-то управляющий, как все остальные... Они ведь все у вас работают в ваших правлениях.

    Мессершман. Они нам удобны. Как тебе кажется, чем он занимается - сталью, цементом, сульфатами?

    Диана. По-моему, он что-то говорил о Бромфилде.

    Мессершман. Отлично. Отведи меня к нему. Что он должен сделать, моя газель, чтобы доставить тебе удовольствие? В разгар бала отослать свою племянницу домой? Или заставить ее переменить платье?

    Диана. Но это невозможно, папа.

    Мессершман. Если он вложил хоть грош в сульфаты - возможно

    Диана. Папа, ты всего лишь старый и слишком богатый еврей. Тебе кажется, что ты все можешь. Но ты не все можешь, ты не знаешь этих людей. Они одержимы совсем другим. Тем, что они называют своей честью.

    Мессершман. Верно, так они утверждают. Больше того, это их любимая присказка. И все-таки отведи меня к нему. Меня его честь не пугает. Если он вложил хоть грош в сульфаты, он и думать забудет об этой чести.

    Диана. Старый еврей! Ты думаешь, что ты сильнее всех. Все вы такие, как только заведутся у вас несколько су, гордыня застилает вам разум.

    Мессершман (снисходительно). Ну уж и несколько су! Эк, куда хватила!

    Диана. Деньги бессильны! Ты можешь накопить еще в десять раз больше, чем накопил, и все равно никаких денег не хватит, чтобы тебя перестали унижать и твоя дочь не страдала. Эти люди с их портретами, покрытыми пылью, и домами, которые вот-вот развалятся, сильнее нас с тобой, папа. Они не прочь взять у нас деньги, чтобы сделать ремонт, - вот и все. Ах, я ненавижу, ненавижу тебя за то, что я твоя дочь! Чего бы я ни отдала, чтобы быть такой, как они!

    Мессершман (побелев как полотно). Мне не нравятся твои слова. А ну-ка веди меня к этому человеку. (Берет ее за руку.)

    Они уходят. Из противоположных дверей входят Орас и Патрис Бомбель. В оркестре героическая и воинственная тема.

    Орас. Мсье?

    Патрис Бомбель. Мсье?

    Орас. Я вас искал.

    Патрис Бомбель. Меня, мсье?

    Орас. Да, мсье. Мне надо с вами поговорить.

    Патрис Бомбель. О чем, мсье?

    Орас. Есил не ошибаюсь, вчера вечером вы находились в парке с моей кузиной, леди Доротеей Индиа?

    Патрис Бомбель. Возможно, мсье.

    Орас. Я наблюдал за вами, ни о чем худом не помышляя. У меня создалось впечатление, что между вами шел какой-то жаркий спор.

    Патрис Бомбель. Чисто светская беседа, мсье!

    Орас. Несомненно. Но в какой-то момент вы, должно быть, вывели даму из себя, потому что она дала вам пощечину.

    Патрис Бомбель. Мне, мсье?

    Орас. Вам.

    Патрис Бомбель. Вы ошибаетесь, мсье.

    Орас. Отнюдь, мсье.

    Патрис Бомбель. То есть, может, эта дама и дала мне пощечину, но пощечина вовсе не основание думать то, что вы, судя по всему, думаете, мсье!

    Орас. А что я, судя, по всему, думаю?

    Патрис Бомбель. Черт побери! В конце концов, пощечина далеко не всегда признак сердечных отношений между мужчиной и женщиной.

    Орас. Еще бы!

    Патрис Бомбель. Пощечины, мсье, дают посторонним людям, даже незнакомым. И это ровно ничего не доказывает. Если бы я сейчас вдруг ни с того ни с сего дал вам пощечину, неужто бы вам пришло в голову заключить из этого да еще и трезвонить повсюду, что мы с вами состоим в любовной связи?

    Орас. Боже сохрани.

    Патрис Бомбель. В таком случае, мсье, что означает ваше вызывающее поведение, ваши подмигивания, улыбочки, полунамеки, хихиканье вечером на террасе, кода вы притворились, будто поперхнулись дымом сигары? Меня вы не провели, мсье, не провели ни на одну минуту.

    Орас. Вы просто ясновидец.

    Патрис Бомбель (внезапно, с унынием). Да, мсье, это меня и губит. Всегда начеку! Я все вижу, обо всем догадываюсь. Сил моих больше нет!

    Орас. Вот этих слов я от вас и ждал. (Берет его под руку.) Поговорим по душам, как мужчина с мужчиной. Вы мне нужны. Вы молоды, обаятельны. Но мне сдается, что вы любите покой. Скажите же, положа руку на сердце, ведь вам осточертела старая связь с этой сумасбродкой?

    Патрис Бомбель. Мсье, я ничего подобного не утверждал.

    Орас. Само собой. Но давайте поговорим без уверток. Вы в безвыходном положении. Если Мессершман пронюхает, что она ваша любовница...

    Патрис Бомбель (с ужасом). Тише, мсье, тише...

    Орас. Он вас погубит.

    Патрис Бомбель. Не моргнув глазом, мсье, и безвозвратно. Он отрежет мне все пути, не только в сульфатах, но и вообще во всей промышленности.

    Орас. С другой стороны, если эта психопатка узнает, что вы хотите ее бросить, она со злости нажалуется Мессершману, станцует перед ним небольшой танец и по примеру Саломеи дольется того, что он вас все-таки погубит.

    Патрис Бомбель. И это тянется уже два года, мсье, целых два года!

    Орас. Ну, так вот, дорогой мой, нынче вечером этому придет конец.

    Патрис Бомбель. То есть как это?

    Орас. Очень просто!.. Ох, эти запутанные отношения в одиночку их не распутаешь. Но мне вас жаль, дорогой мой, а так как вдобавок мне это на руку, я вам помогу. Представьте, что вы у зубного врача. Вы позвонили у двери, сели в кресло, показали, какой зуб болит, врач взял инструменты. Вы человек взрослый - отступать поздно.

    Патрис Бомбель. Как я должен вас понять?

    Орас. А вот как. Выбирайте. Либо вы отказываетесь повиноваться мне нынче вечером и тогда, говорю вам напрямик, я устрою так, что вашему патрону станет известна ваша преступная связь...

    Патрис Бомбель. О нет!

    Орас. То есть как это - нет?

    Патрис Бомбель. Вы джентльмен, вы этого не сделаете.

    Орас. Сделаю. Я не стану писать анонимных писем, не стану подкупать слуг. Я сделаю это как джентльмен, но я это сделаю.

    Патрис Бомбель. Мсье, я вас презираю.

    Орас. Очень рад.

    Патрис Бомбель. То есть как? Вам все равно, что я вас презираю?

    Орас. Абсолютно!

    Патрис Бомбель (сдаваясь). Ладно. Спорить больше не о чем. Чего вы от меня хотите?

    Орас. Чтобы в вашем безвыходном положении вы избрали другой способ покончить с собой. На этом балу присутствует очаровательная девушка. В силу важных причин, которые я не могу вам сообщить, мне необходимо, чтобы вы притворились, будто вы от нее без ума.

    Патрис Бомбель. Я, мсье?

    Орас. Вы. Но это еще не все. Вы увидели, как я обнимаю эту девушку, и в припадке ревнивого отчаяния даете мне пощечину.

    Патрис Бомбель. Я, мсье?

    Орас. Вы. Идемте, мы разработаем план. А потом будем стреляться в роще при свете луны. Не бойтесь, я меткий стрелок. Обещаю вам промахнуться.

    Уходят. Входит Капюла, за нею - мать в роскошном туалете, украшенная перьями.

    Капюла. Тсс!

    Мать. Тсс!

    Капюла. Мадам идет!

    Мать. Час дивный настает!

    Капюла. Час радости для глаз!

    Мать. Мой друг! На мне горят сапфиры и алмаз!

    Капюла. И в сумерках дрожит волшебная струна.

    Мать. Мне снова двадцать лет, и за окном весна!

    Капюла
    Жозиана, верь, в наряде легкокрылом
    Ты прежняя, и я в минувшее лечу.
    Я помню: твой успех в Мобеже нашем милом
    Был мукой для меня... Но нет, я клевещу.
    Страдать из-за тебя? В страданье этом радость,
    Хоть знала я, что с ним вы счастливы вдвоем,
    Казалось, что и я вкушаю эту сладость.
    А он, наш лейтенант, со мной был незнаком.

    Мать
    Бывало, мы сидим в любимом уголочке,
    Наскучив чтением, уставшие от гамм,
    И пишем письмецо: ложатся ровно строчки,
    Где богу нашему курится фимиам.

    Капюла
    Любовный бред! Безумные посланья!
    Держала ты перо, а я искала слов.

    Мать
    Как будто сам Амур нам диктовал признанья
    В ночах, что проводили мы без снов.

    Капюла
    «Приди, приди скорей, - так дерзко я писала. -
    Три тихих стука в дверь - и станет счастьем ночь».

    Мать. Оставивши тебя, к себе я убегала.

    Капюла. А я, услышав стук, уйти спешила прочь.

    Мать. Прости меня!

    Капюла
    За что? За то, что приютился
    В твоей любви, сестра, мой одинокий пыл?
    За то, что целый мир, блаженства мне открылся
    И душу спящую для неги пробудил?
    Ах, милый лейтенант из сто двадцать второго,
    Когда б он только знал, что выше этажом
    За фортепиано ждет свидания чужого
    Другая девушка, мечтавшая о нем!

    Мать. Полгода тайно мы вдвоем его любили.

    Капюла
    Ты дочку родила, и снова мы вдвоем
    Вязали чепчики и распашонки шили,
    А лейтенантик наш сбежал с своим полком.

    Мать
    Я тетушке своей во всем тога призналась,
    Держала в Монпелье она кафешантан...
    Как жить одной, пойми, ведь так я исстрадалась...

    Капюла
    Да, одиночество... Уж лучше балаган...
    Зато сегодня мы забудем все, что было,
    Все грустное пускай уходит нынче прочь.
    Ты ослепишь гостей и красотой и пылом.
    Графиней Фюнела ты будешь эту ночь!4

    (Снова вступает музыка. Крадучись, убегает, посылая подруге воздушные поцелуи.) После ухода Капюла появляется Жозюэ, кого-то разыскивающий.

    Жозюэ (увидев разряженную мать, как пригвожденный застывает на месте). Ох!

    Мать. Друг мой, будьте любезны, доложите обо мне своей хозяйке. Графиня Фюнела.

    Жозюэ. Графиня - как?

    Мать (величественно). Фюнела!

    Жозюэ (бросается к двери с криком). Мсье Орас! На помощь! На помощь!

    Капюла ввозит г-жу Демерморт. Жозюэ пробегает мимо, не замечая ее.

    Г-жа Демерморт. Куда он бежит? Что случилось? Пожар? Вот было бы занятно! А ну-ка, покажитесь, голубушка. Что ж, очень мило! Идемте, наше появление произведет фурор!

    Капюла (целует руку). Ах, как вы добры, мадам!

    Г-жа Демерморт. Ничуть, ничуть, голубушка. Добрые люди встречаются только в назидательных романах. А я все это затеяла, чтобы досадить моему племяннику.

    Входят Орас и Жозюэ.

    Г-жа Демерморт. Дорогой Орас! Я хочу сделать вам приятный сюрприз, представив моей старинной приятельнице, графине Фюнела, которую я знавала еще в Италии. Графиня, мой племянник, Орас.

    Мать. Очень рада.

    Орас (с поклоном). Мадам.

    Г-жа Демерморт. Идемте, дорогая. Капюла, везите меня. Я счастлива видеть вас после такой долгой разлуки. Вспомним Венецию. Ах, что это было за время! Помните Палестрини? Безумец! Умер от желтухи! Я представлю вас своим гостям. Кстати, дорогая, мне кажется, у вас была дочь. Где она теперь, прелестная малютка?

    Мать. Ах, дорогая, это целая история!

    Г-жа Демерморт. Тем лучше, расскажите ее мне!

    Уходят.

    Жозюэ (потрясенный). Мсье, вот ключ! Она могла выбраться только через окно. Разве что мадам сама ей открыла. (Забывшись, садится.) Графиня Фюнела!.. Нет, вы видели что-нибудь подобное? (Поспешно встает.) Ох, простите, мсье!

    Орас. Что случилось?

    Жозюэ. Я позволили себе сесть. За тридцать лет это со мной впервые.

    Роменвиль (входит с криком). Прекратите! Прекратите! Прекратите!

    Орас. Что прекратить?

    Роменвиль. Все, все! На этот раз не до шуток. Прекратите! Чудовищная ловушка, непредвиденный ход событий! Кулисы финансовой олигархии! Тсс! Малютка должна сию же минуту покинуть замок, - сию же минуту, иначе я разорен.

    Орас. Что вы такое плетете? Право, сегодня все как одни помешались.

    Роменвиль. Я член правления нескольких компаний по производству сульфатов и акционерного общества по производству цемента.

    Орас. Знаю. Ну и что?

    Роменвиль. А то, что малютка должна сию же минуту покинуть замок. Да-да, этого требуют могущественные финансовые интересы. Тсс! Я не могу ничего объяснить. Биржевые интриги. Не хотите мне помочь - что ж, тем хуже для вашей тетушки! Я готов на скандал. Готов на все, что угодно. Сию же минуту ей все выложу!

    Орас. Моей тетке? А ну-ка поглядите, кого она представляет сейчас гостям в парадной гостиной.

    Роменвиль. Я близорук, я плохо вижу издали.

    Орас. Наденьте очки. Не пожалеете.

    Роменвиль (надевая очки). Какого черта! Что она делает! Я не грежу, это...

    Орас. Да. Графиня Фюнела, дама из итальянского высшего света.

    Роменвиль. И это тоже придумали вы?

    Орас. Нет, на сей раз тетушка.

    Роменвиль. Но для чего?

    Орас. Просто так, это-то меня и беспокоит.

    Патрис Бомбель (входит, с вызовом). Мсье!

    Орас (забыв обо всем). В чем дело?

    Патрис Бомбель. Так дальше продолжаться не может. Раз вы не намерены отказаться от этой девушки... (Хочет дать ему пощечину.)

    Орас (с досадой отталкивает его).Да погодите, мсье! Мне не до вас! Потом, потом. Идемте, Роменвиль, скорее, а то еще она утопится, надо ей помешать. (Увлекает за собой растерянного Роменвиля.)

    Патрис Бомбель. Хорошо. Я еще вернусь. (Уходит.)

    Жозюэ (воздев руки к небу). Легко ли теперь служить в дворецких! (Уходит.)

    Занавес.

    Действие четвертое

    Те же декорации. Посреди сцены сидит Изабелла. Орас расхаживает взад и вперед.

    Изабелла. Ну так что же?

    Орас. Шутка мне надоела. Вдобавок ваша сумасшедшая маменька вот-вот совершит какую-нибудь бестактность, и все рухнет. Полюбуйтесь-ка на нее: воркует, распускает хвост, ходит этакой павой - не женщина, а целый птичий двор. Меня прямо в дрожь бросает. Слышите, она рассказывает генералу Сен Мутону, что она крестница папы, а старый дурак мечтает извлечь прибыль из своего католичества и уже вообразил себя послом в Ватикане. Нет, надо принимать меры!

    Изабелла. Так что же, бросаться мне в воду или нет?

    Орас. Дешевый трюк! Надо придумать что-нибудь получше. И не откладывая, не то достопочтенная карга, моя тетушка, испортит мне весь эффект. (Вскрикивает.) А! Придумал!

    Изабелла (со вздохом). Вы меня пугаете.

    Орас. Несмотря на аттракцион с выходом на арену вашей матушки, гвоздем программы остались вы. Вы произвели фурор, дорогая. Благовоспитанность, сдержанность, любезность - даже почтенные вдовы отнеслись к вам благосклонно.
    Где выросла она, пришла откуда?
    Любой гордиться ею может пансион.
    Манеры, грация, осанка - просто чудо!
    В беседе сдержанность, во всем хороший тон!
    А я следую за вами по пятам и, польщенный, точно импресарио, ловлю на лету все эти комплименты. О мужчинах я уже не говорю! Сонмище мамаш, у которых дочери на выданье, расстреливает вас из свои лорнетов, но вам все нипочем, как знаменитом гренадеру Латур д’Оверню5. Девицы позеленели от злости. Диана первая. Но все это только Пролог, увертюра, пробный шар, годный на худой конец, чтобы подстрекнуть беднягу Фредерика. Мне этого мало. Я распущу слух, что вы вовсе не племянница Роменвиля - несчастный толстяк только ширма. Кто знает, может быть, вы и в самом деле дочь вашей матери! Или еще почище: во-первых, вы - миллионерша, а главное - плод преступной любви португальской принцессы и адмирала-поэта, погибшего на море, - уж я отыщу такого, - и сегодня вас впервые выходят в свет, инкогнито. А под утро, когда моя маленькая невинная сказочка в духе Рокамболя6, переходя из уст в уста, отложит вдоволь отравленных личинок в чисто вымытых ушках всех этих гусынь, когда Диана совсем иссохнет от зависти и даже болван Фредерик, бессознательно польщенный вашим выбором, будет смотреть на своего палача чуть-чуть менее безропотным взглядом, я выйду из-за кулис и, якобы намереваясь объявить очередной котильон, взберусь на стул, потребую тишины и объявлю: «Господа, вы все отравлены». И, воспользовавшись всеобщей паникой, объясню: «Дурачье! Вся эта ночь - сплошной розыгрыш! Все события - комедия. Заранее обдуманная! Тщательно отрепетированная! Сей памятный спектакль продемонстрировал вам - тут я, как гид, указываю на Диану, - что таится на дне души молодой девушки: камин, грязь, засохшие цветы. С другой стороны, он вам продемонстрировал - и тут я показываю на вас - ангела, увы, слишком ангелоподобного, чтобы быть настоящим! Вы обмануты, господа! То, что вы именуете благовоспитанностью, хорошим тоном, вкусом, - всего лишь плод жалкого воображения. Этот ангел, эта девушка, которая со вчерашнего вечера околдовала вас, обыкновенная нанятая мною статистка, скромная танцовщица из «Оперà», которой я заплатил за то, чтобы она разыграла вас. Никакая она не племянница Роменвиля! И не внебрачная дочь адмирала-поэта, погибшего на море, она - ничто, и не приведи я ее сюда, чтобы она сыграла очередную роль, никто из вас наверняка не обратил бы на нее внимания. Но мне захотелось, чтобы образ, который она воплотит, был блестящей пародией на ваши собственные претензии. Вот я и подсунул ее вам, она была одета в платье, сшитое у ваших портных, она щебетала словечки, принятые в вашем кругу, и этого оказалось довольно, чтобы в одни вечер свергнуть с пьедестала вашу королеву красоты. О, суета сует и всяческая суета! Надеюсь по крайней мере, что у моего брата Фредерика теперь открылись глаза. Что до меня, я среди вас с каждым днем все больше изнываю от скуки, не хочу вас больше видеть. Завтра с первым же поездом уезжаю охотиться в Африку!» Ну, что вы на это скажете?

    Изабелла (помолчав, тихо). А я?

    Орас. Что - вы?

    Изабелла. Что будет со мной?

    Орас. А что может с вами быть? Вы получаете подарок, который полностью заслужили, и я передаю вас с рук на руки вашей матери и Роменвилю. У вас остается нарядное платье и приятное воспоминание, как и полагается после бала.

    Изабелла. А вам не пришло в голову, что мне будет стыдно?

    Орас. Но почему? Вы девушка свободная и умная. Вам должны быть противны все эти людишки. Я тоже их презираю, вот мы и объединились, чтобы посмеяться над ними. Ну разве не забавно? Неужели вы тоже окажетесь мещаночкой, дорогая?

    Изабелла (запинаясь). Нет, но... (Вдруг подходит к нему.) Умоляю вас! Возьмите это платье, оно вам пригодится в другой раз, а меня отпустите, никому ничего не говоря. Я позову маму, вы нас тут же отправите в Сен-Флур, и даю вам слово, никто никогда не услышит обо мне.

    Орас. Вы сошли с ума!

    Изабелла. Умоляю! Хотя бы пусть все это случится не при вас! Не при вашем брате! Не сейчас!

    Орас (вырывается от нее и идет к выходу). Сию же минуту!

    Изабелла (Кричит ему вслед). Ах, мсье Орас, нельзя всю жизнь только забавляться!

    Орас. Наоборот, дорогая, только это и стоит делать, а то не успеешь оглянуться - и умирать пора! (Уходит.)

    Изабелла (с горьким стоном падает на диван). О!

    Входит Диана. Остановившись, несколько мгновений разглядывает Изабеллу. Та поднимает голову и видит Диану.

    Диана. Правда, платье у вас красивое.

    Изабелла. Да.

    Диана. И вы сами прелестны, это тоже правда.

    Изабелла. Вы очень добры.

    Диана. Пожалуй, недостаточно выхолены. В вас слушком чувствуется природа. Оно и понятно: небезупречная пудра, да и духи тоже.

    Изабелла (вставая). А я, представьте, нахожу, что ваши пудра и духи слишком безупречны. И она в вас совсем не чувствуется.

    Диана. Кто - она?

    Изабелла. Природа.

    Диана (с пренебрежительным жестом). О вкусах не спорят, дорогая... Впрочем, когда у тебя нет горничной, которой ведомы все секреты красоты, хочешь не хочешь - невольно опускаешься. Самой ведь за всем не уследить. Вы встаете рано?

    Изабелла. Да.

    Диана. Оно и видно.

    Изабелла. А вы ложитесь поздно?

    Диана. Да.

    Изабелла. Оно тоже видно.

    Диана. Спасибо. Скажите откровенно, вас это не стесняет?

    Изабелла. Что именно?

    Диана. То, что на вас платье, сшитое не вашими руками?

    Изабелла (показывая на платье). На мне почти нет платья.

    Диана. Не в этом дело. Вы должны себя чувствовать не в своей тарелке.

    Изабелла. Ничего, привыкаешь. Зато ресницы у меня свои собственные.

    Диана. Поздравляю. Он они очень хороши. И глаза тоже. К счастью для вас, ведь завтра, когда у вас не будет платья, они вам очень пригодятся.

    Изабелла. Платье у меня будет, мне его подарили.

    Диана. Рада за вас! Вы сможете еще разок быть красивой. Говорят, в Сен-Флуре дают бал в честь Четырнадцатого июля. Вы там произведете фурор. А мое платье вам нравится?

    Изабелла. Красивое платье.

    Диана. Хотите, я вам его отдам? Я его больше не надену. Я редко надеваю платье больше двух раз. И вообще я терпеть не могу зеленый цвет. Завтра к обеду на мне будет розовое. Истинный шедевр, дорогая, все в мелкую складочку - на него ушло двадцать метров ткани. Моя прихоть! Загляните ко мне в комнату и увидите. Я привезла с собой двенадцать платьев. Я вам их покажу, уверена, что это доставит вам удовольствие.

    Изабелла. Нет.

    Диана. Почему? Неужели в завистливы? Это дурное чувство. (Подходит к ней.) Вам, конечно, хотелось бы быть богатой! Вам хотелось бы, чтобы все, что случилось сегодня, было правдой? И чтобы у вас было много платьев, как у меня?

    Изабелла. Само собой.

    Диана. Бедняжка, а у вас никогда не будет другого. И если я наступлю ногой на ваш шлейф - вот так - слегка потяну, у вас и его не останется.

    Изабелла. Уберите ногу!

    Диана. Нет!

    Изабелла. Уберите ногу сейчас же, а не то я вам глаза выцарапаю!

    Диана. Не беснуйтесь, маленькая ведьма, порвете платье.

    Платье трещит.

    Изабелла(с криком отчаяния). О, мое платье!

    Диана. Сами виноваты. Ничего, вы его заштопаете, для Сен-Флура сойдет и так. Я понимаю, для маленькой интриганки большой соблазн - явиться сюда на один вечер в платье с чужого плеча и покорить всех, но такие вещи долго не длятся. Завтра утром вам придется уложить сой старый картонный чемоданчик и сесть в вагон третьего класса, где пахнет блевотиной, а я останусь здесь. Для меня и завтра все останется, как было, дорогая моя. В этом разница между вами и мной.

    Изабелла (смотрит на нее и вдруг кричит). Приятно быть злой?

    Диана (садится, вздыхает; другим тоном). Пожалуй, не очень. Но в жизни не все бывает приятно.

    Изабелла. Значит, вы тоже несчастливы? Странно. Почему?

    Диана. Я слишком богата.

    Изабелла. Но Фредерик вас любит.

    Диана. А я его не люблю. Я люблю Ораса. А ему мои деньги претят. Наверно, он прав.

    Изабелла. Станьте бедной.

    Диана. Вы думаете, это легко!

    Изабелла. Поверьте, мне это не стоило труда.

    Диана. У вас не было такого отца, как мой! У вас нет дурных привычек, нажитых за десять лет. Вы думаете, все эти платья радуют меня? Какое там! Я их давно не люблю, даже не замечаю больше. Просто принято так одеваться, вот и все. А на будущий год мода будет другая. Ах, как приятно иметь одно-единственное платье и любить его!

    Изабелла. Это приятно, пока вам его не порвут.

    Диана. Пустяки, маленькая дырочка. Вы еще не раз покрасуетесь в нем. Ах, вы сами не понимаете, какая вы счастливица. Взгляните на этот тюль - какой он белый, легкий, красивый. Это я стараюсь увидеть его вашими глазами, сама я так не могу. Я уже ничего не замечаю. Вот хоть это кольцо, у меня еще десять других, я его больше не вижу, кольцо и кольцо, я даже не помню, когда и по какому случаю отец мне его подарил. Или этот замок - попасть сюда, наверное, очень приятно, но у всех моих друзей есть замки, и у меня они есть, мы в них живем, и это уже больше не замки, а самые обыкновенные дома. Я знаю, бедняков такие рассуждения раздражают, но постарайтесь понять и меня - ведь я никогда, никогда в жизни, хоть головой о стенку бейся, не смогу себя почувствовать «приглашенной в замок»!

    Изабелла. И вправду грустно.

    Диана. Убийственно! Но бедняков так много, они все такие проныры, такие ловкачи, а книги и пьесы пишут чаще всего бедняки, и никто другой. Вот они и создали деньгам репутацию. А на самом деле деньги приносят радость только беднякам.

    Изабелла. С тало быть, в этом мире что-то неладно. Правда, это не нашего с вами ума дело. Но, кстати, никто еще не видел, чтобы богачи всерьез пытались избавиться от денег. (Подходит к ней.)И скажу вам еще, если меня сегодня унизили, заставили страдать, порвали мое единственное платье, то только потому, что я бедна. Вот поэтому я и сделаю то, что делают бедняки, ведь их, глупцов, так много, они такие проныры и не понимают разных тонкостей. Я перейду от слов к делу и попрошу вас выйти отсюда.

    Диана. Выйти? Вы, кажется, вообразили, что вы у себя дома, малютка?

    Изабелла. Это тоже порок бедняков. Поскольку они нигде не чувствуют себя хозяевами, у них вошло в дурную привычку воображать, что они повсюду у себя дома. Ступайте, ступайте, моя красавица, ступайте куда-нибудь подальше и там проливайте слезы надо своими миллионами! Мне стыдно, что я такая дурра и пыталась хоть на минутку вас понять. Что станется с миром, если все будут пытаться понять друг друга? Э, нет, каждый за себя! С этой минуты я призову на помощь доводы бедняков. Не уйдете - я вас поколочу.

    Диана. Меня? Попробуйте только!

    Изабелла. И попробую. Платье я вам рвать не стану, раз у вас их целая дюжина, и вам на это плевать. Но я расцарапаю вам лицо, потому что господь бог хоть в этом проявил справедливость, и у вас нет в запасе другого!

    Диана. До чего вы вульгарны! Думаете, я вас испугалась!

    Изабелла. Пока нет. Но мы еще посмотрим! (Бросается на Диану.)

    Они дерутся.

    Диана. Ах ты дрянь! Ах бандитка! О, моя прическа!

    Изабелла. Ваша горничная сделает новую. Она знает секреты красоты!

    Диана (отбиваясь). У меня тоже есть кулаки, и я тоже умею царапаться.

    Изабелла. А ну, попробуйте.

    Дерутся.

    Диана (вдруг выпускает ее и кричит). Я тоже была когда-то бедной! Когда мне было десять лет, я дралась с мальчишками в стамбульском порту.

    С новой силой бросаются друг на друга молча катаются по земле. Вошедший Жозюэ при этом зрелище испускает вопль ужаса и убегает с криком.

    Жозюэ. Мсье Орас! Мсье Орас!

    Входит Фредерик и останавливается, потрясенный. Заметив его, девушки выпускают друг друга. Первая встает Изабелла, расцарапанная, растрепанная.

    Изабелла (подступает к нему).А, это вы! Ну, вы довольны? Ваши козни увенчались успехом? Шуточка удалась на славу? А как задуманный скандал? Вы взобрались на стул и объявили им, кто я такая? Если вы еще не успели - не трудитесь. Я это сделаю сама. Я сама покажу им, кто я. Бандитка, как изволила выразиться мадемуазель! Вы увидите, чем обернутся ваши игрушечные кровопролития, полюбуетесь на своих почтенных вдовушек - уж я рассею их сомнения, они сразу поймут, откуда я взялась!.. Вы увидите, какой я вам закачу бал! Первым делом я оскорблю свою мать - при всем честном народе сорву с нее перья - этакая милая семейная сценка - и потащу за руку домой, - к щетке, к грязной посуде, к урокам музыки. Вот для чего она рождена - графиня Фюнела! Нечего втирать людям очки. Ее отец был скромным торговцем обоями, он сам разносил рулоны клиентам да еще таскал банку с клеем. Ему платили пять франков за труды. И он был рад-радешенек, потому что мог пропустить лишний стаканчик, не сказав жене. Вот они каковские, бедняки! Бесстыжие! От них надо держаться подальше! А вы вздумали потешиться над ними нынче вечером, чтобы разогнать скуку. Зря, красавчик! Ваши няньки недаром не разрешали вам в детстве подходить к ним близко на прогулке. Бедняки ваших потех не понимают. Они слишком плохо воспитаны. Вот я, например. С тех пор как я пришла сюда, мне ни разу не было весело, я с первой минуты страдала. Ведь вы-то не поняли, вернее, не захотели понять: я вас люблю. Из любви к вам мне и удалось ослепить ваших старых дам. Из любви к вам я прикинулась влюбленной в вашего брата и в довершение всего, как дурра, согласилась утопиться! Неужто вы не понимаете, что, не влюбись я в вас с первого взгляда, я никогда не согласилась бы участвовать в вашей комедии? Вы молчите? Еще бы, вам не по вкусу, что какая-то нищенка посреди вашей гостиной кричит вам: «Я вас люблю!» Это уже не шуточки! Да скажите же что-нибудь! Вы что, онемели? А еще недавно говорили без умолку.

    Фредерик (запинаясь). Но, мадемуазель, это не я.

    Изабелла. Как - не вы?

    Диана. Правда! Посмотрите на него! Он красен как рак! Это его брат.

    Изабелла (сразу смутившись). Ох, простите, мсье!

    Фредерик. Это я прошу прощения! Я виноват, я должен был...

    Диана. Пойдемте, Фредерик. Вам не о чем говорить с этой девицей. Орас пошлет Жозюэ, и тот с ней расплатится.

    Фредерик. Диана, как у вас хватает духу так говорить?

    Диана. Идемте, Фредерик, и сию же минуту. Иначе я больше не разрешу вам показываться мне на глаза. (Уходит.)

    Фредерик. Я шел сказать вам, что мне стыдно за то, как здесь с вами обошлись. Это жестоко и гадко. Я прошу у вас прощения за них.

    Изабелла (тихо). Идите же. Если вы ее не догоните, она причинит вам еще много горя.

    Фредерик (с поклоном). Извините. (Делает шаг к выходу.) Хотите, я передам моему брату, что вы его любите?

    Изабелла. Нет, не трудитесь.

    Фредерик грустно разводит руками и выходит. Появляется мать.

    Мать. Дитя мое!

    Изабелла. А, вот и ты!

    Мать (падая на стул). Все рухнуло. Этот молодой человек сошел с ума. Влез на стул и плетет бог знает что. Не пойму, что его толкнуло на этот необъяснимый шаг. Какое злосчастное невезение... Повремени он хотя бы часок - одни генерал, такой почтенный, как раз приглашал меня к себе погостить осенью. А теперь все эти люди отвернутся от нас.

    Изабелла (вставая). Едем. Сними свои перья. Послезавтра у тебя в Париже уроки.

    Мать. О, я так и знала! Ты такая прозаичная! Прекрасная греза развеялась, а ей хоть бы хны. Бесчувственная! Выходит, он тебя не любит, а я-то размечталась... Зачем же, зачем он пригласил тебя сюда, если он в тебя не влюблен?

    Изабелла. Для потехи.

    Мать. Нет-нет, ты меня не убедишь. Здесь что-то было, просто ты не сумела этим воспользоваться. Хочешь знать правду? Ты слишком большая гордячка, дитя мое. Ты хорошенькая - это твой шанс, но им надо пользоваться, а не ждать неведомо чего. Когда мужчины вьются вокруг женщины, она начинает воображать, что она хозяйка положения, и верно, пока ты желанная, все в твоих руках. Деньги, честь, семья - мужчины всем готовы пренебречь. Но если ты упустила момент, если ты позволила им подумать хоть разок, хоть на минутку, что они, в конце концов, проживут и без тебя, пиши пропало, моя красавица! Они сразу вспоминают про свои деньги, про свою легкую безмятежную жизнь, про то, что к их услугам полно хорошеньких девушек, которые обойдутся им куда дешевле. И они правы! Эти девушки кишмя кишат во всех уголках города, они таращат глаза на витрины больших магазинов и жадно вдыхают запах духов богатых дам, которые шествуют на высоких каблучках, шикарные, самоуверенные, а у этих одно-единственное приличное платьице, и они рады лечь в постель по первому знаку богатого мужчины, который готов избавить их от тяжкого бремени зависти. Нечего удивляться, что у них всегда такой загнанный вид, - им приходится спешить, дорогая! Хорошенькая девушка без гроша - товар скоропортящийся!

    Изабелла. Ну, поговорила, и хватит. Снимай свои перья.

    Мать (приближаясь к ней). Послушай. У меня только что был долгий разговор с Роменвилем. Все, что здесь произошло, заставило его наконец решиться: он объяснился. Знаю, ты скажешь, что стоишь большего. Но нельзя же вечно ждать чуда. Сегодня вечером ты убедилась, как ведут себя молодые люди из приличных семей. А он человек солидный, хорошо воспитанный и в летах. Он сам мне сказал, что долго к тебе присматривался и знает тебе цену. Он все обдумал, и вот: он обещает нам обеим богатое содержание. Кроме того, - он, правда, не сказал об этом прямо, но намекнул, что со временем, когда он мало-помалу подготовит к этой мысли семью, не исключено, что он на тебе женится. Это неслыханная удача, детка. Надеюсь, ты это понимаешь?

    Изабелла. Ступай переоденься.

    Мать (в ярости). Ах так! Ну ладно же! Ты намерена дуться! Ты забыла все, что я для тебя сделала! Ты хочешь упустить свое счастье, дуреха, дать увянуть своей красоте, не воспользовавшись ею! Ну что ж, живи взаперти, престань улыбаться - в два счета станешь уродиной. Очень приятно всех презирать, но от этого на переносице появляются морщины. И гордиться тоже очень приятно, но от этого вянет кожа. А когда у тебя за душой нет ничего, кроме хорошенькой мордашки, приходится ее беречь, моя цыпочка! Если ты сама об этом не знаешь, то уж послушай меня.

    Мессершман (входит). Мадемуазель!

    Мать (сразу расплываясь в улыбке). Ах, мсье, очень рада вас видеть! Как поживаете?

    Мессершман (ледяным тоном). Превосходно, мадам.

    Мать. Графиня Фюнела, к вашим услугам. Нас уже представляли друг другу, но в этой сумятице...

    Мессершман. Мадам, я хотел бы просить вашего разрешения побеседовать наедине с вашей дочерью.

    Мать. Я вам его даю, мсье, о чем разговор! От всей души и сию же минуту! Изабелла, оставляю тебя с господином Мессершманом. А я пойду отдохну. Ах, мсье, от этих раутов так устаешь! Право, иной раз даже хочется побыть в одиночестве. Уж очень суетную жизнь мы ведем... Это общая наша беда. Очень уже суетную!.. Итак, я вас оставляю. Не забудь про нашего дорогого Роменвиля, дитя мое. Мы должны нынче же вечером дать ответ на его любезное приглашение погостить у него летом... Мсье, очень приятно было еще раз повидать вас!.. (Уходит, шурша юбками.)

    Мессершман (сразу приступая к делу). Так вот, мадемуазель. Я не буду разводить церемонии. Я знаю, кто вы, а через полчаса об этом будут знать все. Ваша карта бита. Вы пользовались сегодня большим успехом, все сошлись на том, что вы прелестны, но, сами понимаете, это маленькое приключение не могло длиться долго. А я пришел вас просить еще ускорить конец. Ступайте к себе в комнату, а потом скройтесь, ни с кем не простившись. Вы были ослепительны - этакая падучая звездочка, - теперь погасните. Часом раньше, часом позже, не все ли вам равно. А меня вы этим обяжете.

    Изабелла. А вам-то что за печаль, уеду я или останусь?

    Мессершман. Я хочу сделать маленький подарок моей дочери. Видите, я откровенен. Я еще никого не обманывал в делах, поэтому мне всегда везло. Сколько вы просите?

    Изабелла. Нисколько, мсье. Я сама собираюсь уехать.

    Мессершман. Знаю. Но я считаю несправедливым, чтобы вы уехали, не получив ни гроша. Сколько вам обещал Орас?

    Изабелла. Мой месячный заработок и это платье, которое мне только что порвали.

    Мессершман. Кто вам его порвал?

    Изабелла. Ваша дочь.

    Мессершман. Стало быть, я в ответе. Сверх того, что вы запросите, я куплю вам еще два платья.

    Изабелла. Спасибо, мсье, но мне больше нравится это - порванное.

    Мессершман. Давайте начистоту. Я не хочу, чтобы вы виделись с Орасом, даже для расчета. Сколько вы просите, чтобы уехать, не повидавшись с ним?

    Изабелла. Ничего, мсье. Я не собиралась с ним видеться.

    Мессершман. А обещанная плата?

    Изабелла. Я не намерена брать деньги. Я считаю, что танцевала здесь нынче вечером для собственного удовольствия.

    Мессершман (смотрит на нее, потом подходит ближе, грузный, могущественный). Я не люблю ничего дарового, мадемуазель.

    Изабелла. Даровое внушает вам тревогу?

    Мессершман. Оно кажется мне чересчур дорогим. Почему вы отказываетесь от денег Ораса?

    Изабелла. Просто мне доставит удовольствие не брать их, вот и все.

    Мессершман. А от моих?

    Изабелла. Вам не за что мне платить. Я вам уже объяснила, что как раз собиралась уезжать. Меня и в самом деле просили разыграть здесь сегодня небольшую комедию... Роль сыграна, занавес опущен, и я уезжаю.

    Мессершман. Но мне не нравится, что вы уезжаете, ничего не получив.

    Изабелла. Почему?

    Мессершман. Это противоестественно.

    Изабелла. Очень жаль, но именно так я и поступлю. Прошу прощения, мсье. (Идет к выходу.)

    Мессершман (кричит с неожиданной яростью). Э! Нет! Не берите пример с Осовича!

    Изабелла(останавливаясь в изумлении). Кто такой Осович?

    Мессершман. Осович - банкир, один из моих конкурентов. Мне не раз приходилось обсуждать с ним важные дела. Так вот, этот человек вечно уходил. Стоило нам не сойтись во мнениях - а это случалось часто - глядь, он уже уходит. Вечно я его ловил в коридорах и в лифте. И чем дальше он успевал уйти, тем дороже мне это обходилось. В конце концов однажды в бухте Динар под каким-то предлогом я заманил его в лодке в открытое море, предварительно удостоверившись, что он не умеет плавать. Там я предложил ему громадную сумму, чтобы раз и навсегда с этим покончить. С тех пор мы закадычные друзья, но он научился плавать. Никогда не притворяйтесь, будто вы уходите, дитя мое. Это средство никудышное. В денежных вопросах люди никогда не приходят к соглашению, но все равно надо оставаться на месте, иначе нельзя вести дела. Ну вот что, малютка, внемлите же и вы голосу благоразумия. Поймите, время идет, и чем дальше, тем больше шансов, что гости сами все разнюхают, и вашему молчанию будет грош цена. Пока еще время есть, запросите с меня приличную сумму. Само собой, у меня свои принципы, из-за каждой мелочи я торгуюсь так, как если бы речь шла обо всем моем состоянии, но с моим капиталом я могу себе изредка позволить быть сентиментальным. К тому же эти маленькие прихоти подхлестывают тебя в других делах. Вы мне симпатичны, и я расположен не скупиться с вами. Сколько вы хотите?

    Изабелла. Ничего, мсье.

    Мессершман. Это слишком дорого. Стойте, я совершу безумство, я предлагаю вам двойную сумму. Кредитки при мне. Я всегда их ношу с собой, не будь это тяжело, я носил бы золото. (Извлекая из кармана пачку кредитных билетов.) Вот. Поглядите на эту пачку - чистенькую, девственную - этакий увесистый кирпичик! А ведь ее можно разобрать по листочку и превратить в платья, в драгоценности, в меха - во что хотите. Ну, признайтесь, разве вам не было бы приятно иметь при себе эти славные бумажки?

    Изабелла (показывая, что под платьем на ней ничего нет). Мне их некуда девать.

    Мессершман (вдруг переходя на тон торговца). Желаете, я вам их заверну? Сделаю маленький аккуратный пакетик и перевяжу веревочкой?

    Изабелла. Послушайте, мсье. Я не ухожу только потому, что не хочу вызвать у вас неприятных воспоминаний о господине Осовиче. Но поверьте, я не возьму ваших денег.

    Мессершман (в ярости пряча билеты). Ну и характер у вас, мадемуазель!

    Изабелла (просто). Не в том дело. Я очень несчастлива. Мне очень стыдно. Я такого наслушалась сегодня из-за этих денег, что даже вид их внушает мне отвращение, только и всего.

    Мессершман (пожимая плечами). Ну, это уже из области чувств! А, впрочем, я ведь вам объяснил, я настолько богат, что могу себе позволить понимать даже чувства. Оставим в покое грязные бумажки, поскольку их вид вас раздражает. Вы правы. Деньги - штука слишком грубая. Это я дал маху. Хотите, я вам выпишу чек, - а в нем много-много нолей? (Вынимает чековую книжку и ручку.) Вот здесь слева единичку, а потом начну прибавлять к ней нули, пока вы не скажете: «Хватит!» Ну как, начали?

    Изабелла (вдруг смотрит на него). Неужели и впрямь неумный человек, может как вы, добиться успеха в делах, которые влияют на судьбы мира?

    Мессершман (пряча чековую книжку, кричит в бешенстве). Я умен, мадемуазель! Очень умен! Именно потому, что я умен и у меня большой жизненный опыт, я говорю, что не верю вам.

    Изабелла. Ну что ж, если вы умный, давайте поговорим разумно. Полчаса молчания, за которые вы мне хотите заплатить, уже почти истекли, пока мы тут с вами болтали. Ваша дочь знает, кто я, и знает, что все это знаю. У нее больше нет причин для ревности. Поверьте мне. Орас мной не интересуется, и я повторяю еще раз: я не собираюсь с ним видеться. Если бы вы меня не задержали, я давно бы уже уехала. Ну, теперь вы сами видите, что мне нечего продавать.

    Мессершман (кричит, багровый от ярости). Мадемуазель, у каждого найдется, что продать! Но даже если у вас и впрямь ничего нет, теперь, после того как мы начали торговаться, я должен у вас что-нибудь купить!

    Изабелла. Да почему же?

    Мессершман. Потому что иначе я потеряю веру в себя.

    Изабелла (против воли улыбается; шутливо). Если вы от таких пустяков теряете веру в себя, я сообщу об этом Осовичу!

    Мессершман (успокоившись). Осович - ребенок! Но с равным противником я всегда играю в открытую. Вы видите, я с вами не хитрю. Я хочу купить у вас теперь не прихоть своей дочери, вы правы, ей больше не о чем беспокоиться, а свой собственный душевный покой. Для меня он не имеет цены. Сколько вы просите?

    Изабелла. Неужели вот так, твердя одно и то же, и становятся властителями мира?

    Мессершман. Нет, теперь вы меня не понимаете. Послушайте, речь идет не о том, чтобы вас унизить, всучить вам небольшую сумму и выставить отсюда. Я больше не покушаюсь ни на вашу гордость, ни на вашу обиду - на все то, что дало вам силы противиться мне; оставайтесь при них. Больше того, мадемуазель, я их понимаю и уважаю. Ветреник Орас и в самом деле обошелся с вами гнусно. И я тоже минуту назад предлагал вам гнусную сделку, чтобы расплатиться за блажь моей дочери. Ну теперь речь о другом. Хотите досадить этому молодчику - оставайтесь в замке, хотите - продолжайте дразнить мою дочь. Успехов ей и так хватает, она переживет небольшой укол, он даже принесет ей пользу. А деньги от меня примите. Я ничего не требую взамен.

    Изабелла. Не приму.

    Мессершман. Несколько минут назад вы были правы, а сейчас - нет. Позиция у вас шаткая. Помните - даже если ты уловил минутную слабость противника, никогда не упорствуй на неразумной позиции.

    Изабелла. А я и не хочу быть разумной. Я хочу раз в жизни сделать то, что мне нравится.

    Мессершман. Выслушайте меня! Пойдем ва-банк! Я даю вам приданое. Через пять минут можете вернуться в гостиную с гордо поднятой головой. Выдумки Ораса станут правдой. Вы так же богаты, как все другие девушки на этом балу. Захочу - и Роменвиль вас удочерит. Вы и вправду станете его племянницей.

    Изабелла. Велика честь!

    Мессершман. Он вас тоже обидел? Я заставлю его просить прощения. Он у меня посреди гостиной будет целовать подол вашего платья. Он найдет способ обратить мои слова в шутку, а потом сделать все, что я приказал. Выслушайте меня, я могущественнее, чем волшебник в сказках. Я вас озолочу и заставлю любого, самого благородного и прекрасного юношу из этого общества, немедля просить вашей руки!

    Изабелла. Спасибо. Но все это не доставит мне такого удовольствия, как говорить вам: «нет».

    Мессершман (вдруг рычит). Да ведь и я тоже не верю в деньги, мадемуазель! Все, что они мне дали, - это прах, дым, мразь, дерьмо! У меня больная печень, я ничего не могу себе позволить. Я ем лапшу, пью воду, и меня ничуть не радует, что я могу каждый вечер обладать этой высокомерной красавицей. Я даже не страдаю от того, что она меня обманывает, а в этом была бы хоть капля утешения. Но красавица мне нужна как прошлогодний снег. И другие мне не нужны - мне ничего не нужно! Я всего лишь бедный портняжка из Кракова, и единственное, по-настоящему радостное воспоминание за всю мою жизнь - это первое платье, которое я сам сшил в шестнадцать лет. Первая моя удача. Это была поповская ряса, она падала красивыми складками, и отец сказал мне: «Ну, Ионатан, молодец, теперь ты мастер своего дела». И я был на верху блаженства. С тех пор я не знал удач. Только наживал деньги, все больше денег. А деньги мне не принесли ничьей любви, даже дочерней, - не принесли даже любви к деньгам. Пожалейте меня. Не бросайте меня сегодня. Возьмите у меня деньги!

    Изабелла. Нет.

    Мессершман. Ах так! Ну тогда глядите, что я сейчас сделаю с этими прекрасными, всемогущими пачками, от которых мне никакого прока! Я их растерзаю, разорву зубами и выплюну! (Хватает пачки кредиток и на самом деле начинает рвать их зубами, а потом, для скорости, руками.)

    Изабелла (радостно кричит). Вот это мысль! А ну-ка, дайте мне несколько пачек, я вам помогу. Мне тогда тоже станет легче!

    Берет у него пачки, и они вдвоем не колеблясь их рвут, бросая клочки в воздух. Некоторые время оба лихорадочно трудятся, осыпаемые мелкими клочками бумаги.

    Мессершман (словно в приступе безумия). Вот! Вот! И вот! Это загородная вилла - мечта всех небогатых рантье!

    Изабелла (увлеченно разрывая деньги). И сад, и бассейн с золотыми рыбками, и розы!

    Мессершман. Отлично! А вот это торговое дело, на доходы с которого можно безбедно прожить всю жизнь. Скажем, ателье мод - я, болван, как раз и думал вам его предложить!

    Изабелла (продолжая разрывать деньги). Браво! Вот это дамская шляпка!

    Мессершман (задетый, но продолжая свое дело). Всего одна шляпка?

    Изабелла. Зато очень дорогая.

    Мессершман. А вот платья, и еще платья, и всевозможные ткани, из которых они шьют себе туалеты. А вот меха и манто!

    Изабелла (разрывая кредитки). Куда столько мехов - ведь сейчас лето!

    Мессершман. А вот тонкое белье, высшая роскошь, ее могут позволить себе только избранные. Вот атласные простыни, ночные сорочки, которые дороже платьев, коротенькие комбинации и платки с ручной вышивкой!

    Изабелла (разрывая деньги). А вот чемодан!

    Мессершман (удивленный, на мгновение останавливается). Почему вдруг чемодан?

    Изабелла. Чтобы уложить все это барахло!

    Мессершман (опять принимаясь за дело). А вот драгоценности, ожерелья, кольца, прекрасные кольца!

    Изабелла (разрывая деньги). Ах, какая жемчужина!

    Мессершман. Вам ее жаль?

    Изабелла (берет у него новые пачки). Конечно, нет!

    Мессершман. А вот путешествия, радости азартных игр, а вот рабы, породистые животные, а вот покорные красавицы. А это совесть честных людей! Вот оно, убогое счастье убогого и жалкого мирка! Вот оно! И вот! И вот! (Разорвав последние пачки, оборачивается к ней.) Ну как, теперь вы довольны?

    Изабелла (усталая). Нет. А вы?

    Мессершман. И я нет.

    Измученные, присели рядом на корточки.

    Изабелла (поднимает с пола забытую маленькую ассигнацию и рвет ее, приговаривая). А это для бедных! Мы и забыли о них. (Пауза. Оглядев Мессершмана, который выдохся и сидит, закрыв лицо руками; дружелюбно.) Держу пари, вы потратили куда меньше сил, чтобы заработать эти бумажки.

    Мессершман (жалобно, сидя среди груды разорванных кредиток). Я очень несчастлив, мадемуазель.

    Изабелла (дружелюбно). Я тоже.

    Мессершман. Я понимаю, что вас мучит. Нынче вечером в этом замке наверняка только я один и способен это понять. Меня тоже долго унижали, пока я не стал сильнее их, и тогда сам стал унижать других. Верно одно - все мы одиноки и ничем не можем помочь друг другу. Просто каждый должен вести свою игру до конца.

    Оба сидят на полу среди порванных денег, уставившись в пустоту. Входит Жозюэ, он удивлен, застав их в этой позе.

    (Заметив, кричит.) Что вам здесь надо?

    Жозюэ. Мсье Орас просил предать мадемуазель, что он ждет ее в маленьком будуаре, чтобы расплатиться с ней.

    Изабелла (вставая). Передайте ему, что мы в расчете. Мне заплатил господин Мессершман. (Уходит.)

    Мессершман (провожает ее взглядом, потом вдруг встает и подходит к Жозюэ). Друг мой!

    Жозюэ. Да, мсье!

    Мессершман. По-моему, у вас славное лицо.

    Жозюэ (оправившись от удивления). Мсье, я из семьи потомственных дворецких, которые на службе не позволяли себе подобной вольности. Но по воскресным дням и вообще по праздникам друзья и знакомые и вправду часто говорят мне, что у меня честное, открытое и даже добродушное лицо. Лицо истинного француза, на которого можно положиться.

    Мессершман. Ну, так слушайте. Когда вы были мальчишкой, вы учили Священное писание?

    Жозюэ. Немножко, мсье, как все.

    Мессершман. Про Самсона слышали?

    Жозюэ. По-моему, он был израильтянин, мсье?

    Мессершман. Вполне возможно. В ту пору ведь все были евреями.

    Жозюэ. Если не ошибаюсь, ему остригли волосы?

    Мессершман. Да, он был очень несчастлив. Над ним глумились, мой друг, все и всегда глумились. Ему выкололи глаза. Считали, что он слепой, но я уверен, что он все видел.

    Жозюэ. Это случается, мсье. У меня, например, была тетка, а у нее была катаракта, и вот однажды...

    Мессершман (продолжает не слушая). Однажды терпение его лопнуло, и он попросил привести его под своды храма. А Самсон был силач, страшный силач. Понимает?.. И он обхватил колонны!.. (Обхватывает перепуганного Жозюэ.) Вот так!

    Жозюэ (стиснутый Мессершманом). Ох, мсье! Я позволю себе обратить внимание, мсье, что нас могут увидеть.

    Мессершман. И потряс их изо всех сил. (Трясет Жозюэ.)

    Жозюэ (сотрясаясь в объятиях Мессершмана). О, мсье... Осторожней, мсье! Мне же еще сделают выговор!

    Мессершман (вздохнув с облегчением, выпускает его). Вот оно как.

    Пауза.

    Жозюэ (приводя в порядок свою одежду). Вот оно как, мсье. (Добавляет просто, чтобы что-нибудь сказать.) Некрасивый поступок. Все-таки - в церкви...

    Мессершман (мрачно усмехаясь). Пожалуй. Ведь Самсон был такой силач, что своды храма рухнули и раздавили две тысячи филистимлян, которые молились там своим лжебогам, а Самсона считали дураком!

    Жозюэ. Но и Самсона тоже раздавили.

    Мессершман. И Самсона тоже. Но это не имеет значения. Велико ли горе в том, что он был беден?

    Жозюэ. Не в том горе, что беден, мсье, а в том, что его раздавило!

    Мессершман (кричит). Говорю вам, это не имеет значения!

    Жозюэ. Как вам угодно, мсье.

    Молчание. Жозюэ осторожно пятится.

    Мессершман (вдруг резко окликает его). Друг мой!

    Жозюэ. Мсье?

    Мессершман. Вы служили когда-нибудь поваром?

    Жозюэ (ничему больше не удивляясь). Мсье, дворецкому редко приходится исполнять подобного рода обязанности. Однако признаюсь вам, мсье, когда я был мальчишкой, я служил поваренком у одной духовной особы, при которой мой дядя состоял выездным лакеем.

    Мессершман. Отлично, раз вы были поваренком, ответьте мне на один вопрос. Много ли есть способов приготовить лапшу на воде без масла и соли?

    Жозюэ. Нет, мсье. Лично мне, мсье, известен всего один.

    Мессершман. Хорошо. Можете идти.

    Жозюэ. Спасибо, мсье. (Направляется к выходу.)

    Мессершман (удерживает его). Еще одни вопрос. Телефон в этих краях работает всю ночь?

    Жозюэ. Да, мсье. С недавних пор у нас прямая связь с Сен-Флуром. Это большая победа госпожи Демерморт. Власти были против. Но нас поддержали архиепископ и масонские ложи, и властям пришлось уступить.

    Мессершман. Стало быть, нынче ночью из моей комнаты я могу позвонить за границу?

    Жозюэ. Само собой, мсье.

    Мессершман. Вот все, что я хотел узнать. Как Самсон! Закрыв глаза!

    Жозюэ (пятясь задом). Да, мсье.

    Мессершман. И вдруг страшный грохот. На заре дребезжит телефонный звонок. Вот оно. Храм рухнул. Вы меня понимаете?

    Жозюэ. Нет, мсье.

    Мессершман. Не имеет значения. (Нашаривает в кармане случайно уцелевшую кредитку и дает ему.) Держите, здесь тысяча франков. Забудьте все, что я вам сказал. (Уходит, грозно напоминая ему.) Без масла!

    Жозюэ (с поклоном, пряча деньги). И без соли!

    Занавес

    Действие пятое

    Те же декорации. На сцене г-жа Демерморт и Орас. Вид у них довольно подавленный.

    Г-жа Демерморт. По-моему, смеяться тут не над чем.

    Орас. По-моему, тоже.

    Пауза.

    Г-жа Демерморт. Зачем ты все это затеял?

    Орас. Мне было скучно. И потом, меня злило, что эта избалованная девчонка помыкает Фредериком. Ей следовало преподать урок.

    Г-жа Демерморт. Ну что ж, ты и преподал, а заодно, к несчастью, и бедняжке Изабелле.

    Орас. Мне ее очень жаль. Она прелестна.

    Г-жа Демерморт. Но ты ее ни капельки не любишь, это все выдумки дурехи Капюла?

    Орас. Ни капельки.

    Пауза.

    Г-жа Демерморт. Впрочем, и мы его получили.

    Орас. Что именно?

    Г-жа Демерморт. Хороший урок. Вот мы и сидим здесь с тобой, как два дурака, и не очень уверены, что поступили красиво.

    Орас (отмахнувшись). Красиво, некрасиво... Вы еще придаете значение этим словам? Вы меня удивляете, тетя. Я думал, у вас закваска покрепче.

    Г-жа Демерморт. Представь, я тоже прежде так думала, но вот к чему пришла.

    Орас. Простите, я буду не очень вежлив. В вашем возрасте обычно ударяются в благотворительность. Почтенные дамы вашего круга обзаводятся бедняками, вроде того, как они обзаводятся компаньонками и собачками. Меня бы от этого стошнило! На мой взгляд, консервировать несчастненьких, точно подопытных лягушек в банках, нелепо. Если уж вы при ваших средствах принимаете участие в бедняках, сделайте их богатыми, и дело с концом.

    Г-жа Демерморт. Не прикидывайся дурачком. Ты прекрасно понимаешь, что не об этой благотворительности идет речь. Само собой, у меня всю жизнь были бедняки, как были породистые лошади или лорнеты. По вкусу нам это или нет, но мы живем моралью своего круга и поступаем, как все, просто чтобы не усложнять себе жизнь.

    Орас. А теперь на старости лет вы жалеете, что слишком редко раздавали крохи милостыни?

    Г-жа Демерморт. Вовсе нет. На этом унылом поприще у меня было не так уж мало подопечных. Я появлялась в их лачугах вся в жемчугах и приносила килограмм мяса! Им бы меня придушить, а они целовали край моего платья. Надо признать, что господь бог воздаст мне сторицей. Будь спокоен: если по части загробной жизни рассчитывать на Священное писание, в царстве божием мне обеспечена порция похлебки и шерстяная ветошь.

    Орас. Богачи, как видно, не слишком веря в бессмертие души, потому-то и жертвуют беднякам только гроши и обноски. Будь они уверены в промысле божьем, уж поверьте, они обеспечили бы своих подопечных солидным доходом и разработали бы для них меню, не менее изысканное, чем для самих себя.

    Г-жа Демерморт. Ты прав, мой мальчик, но что поделаешь? Это, как лотерея, в которой слишком много номеров, берешь самый дешевый билет, не очень-то полагаясь на удачу. А просто из уважения к устроителям...

    Орас (неожиданно). Как по-вашему, что она теперь будет делать?

    Г-жа Демерморт. Кто?

    Орас. Диана. Выйдет все-таки за Фредерика или исчезнет с наших глаз со всеми своими причудами и миллионами?

    Г-жа Демерморт. А тебе-то какое дело?

    Орас. Просто любопытно.

    Г-жа Демерморт. А ты хотел бы, чтобы она вышла за твоего брата?

    Орас. Понятно, нет. Нынче вечером я немало приложил усилий, чтобы этот брак не состоялся.

    Г-жа Демерморт. Бедняжка Фредерик! Он и впрямь был бы несчастлив с этой девушкой! К счастью, ты начеку. Ты и в самом деле опекаешь его с материнской нежностью. Видишь, и у тебя есть свои бедняки.

    Орас (с досадой). Тут дело не в одном Фредерике. Я не люблю неудач. Это у меня в крови. А этот союз заранее обречен на неудачу.

    Г-жа Демерморт. Я же говорю тебе, ты филантроп!

    Орас. Нет. Просто у меня есть капля здравого смысла, я им пользуюсь и стараюсь, чтобы от него был прок другим. Кстати сказать, эта Диана не лишена достоинств. Ее происхождение наградило ее кое-какими качествами, которые и не снились нашим богатым девицам. Она бессердечна и взбалмошна, но даже в ее эгоизме есть своеобразная прелесть. Я тоже не отличаюсь ни добротой, ни нежностью, ни верностью. И от других не требую достоинств, даже когда они сбрасывают меня на землю. Но, увидев Диану, я сразу подумал, что ей нужен другой объездчик - не наш бедный Фредерик.

    Г-жа Демерморт. Почему ж она выбрала его?

    Орас. Откуда мне знать, тетушка? Наверное, чтобы загрызть его себе на потеху.

    Г-жа Демерморт. А что если она поступила так с досады?

    Орас. Это дело ее.

    Г-жа Демерморт. А может, и твое?

    Орас. Что вы имеете в виду?

    Г-жа Демерморт. А то, мой дружочек, что или я просто старая слепая дурра, или с самого первого взгляда ты влюбился в не, а она в тебя.

    Орас. Чепуха! Но даже если это правда, я предпочел бы умереть от желтухи, как ваш друг Палестрини, о котором вы недавно вспоминали, но не доставить ей удовольствие своим признанием!

    Г-жа Демерморт. От желтухи не умирают. Я это брякнула старой дурре просто так, в пылу азарта. Палестрини здоров, как ты да я. Говорят, в прошлом он бросился в лагуну из-за любимой девушки. Это была молоденькая немка, чемпионка по плаванию. Она сама его выудила из воды, и у них уже ребенок растет.

    Орас (вдруг вскрикивает). Ах, черт побери! Лагуна! Глядите! Там на берегу большого бассейна - фигура в белом.

    Г-жа Демерморт. Мой мальчик, я же слепа как крот. Но ты меня пугаешь! Беги туда скорей.

    Орас убегает, на сцену вихрем врывается Капюла.

    Капюла. Ах, мадам! Изабеллу нигде не могут найти. Ее мать совсем потеряла голову! Мы боимся за нее.

    Г-жа Демерморт. С чего это?

    Капюла. Она завернула в бумагу колечко, единственную свою драгоценность, и немного денег, и оставила все это на комоде в своей комнате. Ах, мадам, мы все кругом виноваты! Мсье Орас ее не любил!

    Г-жа Демерморт. Капюла, плакать будете после! Посмотрите в ту сторону, где большой бассейн, сама я ничего не вижу. Видна там фигура в белом?

    Капюла. О небо! Это она! Ах, несчастное дитя! Она бредет вдоль берега, точно Офелия! Наклонилась! Бросилась в воду! На помощь, она утонит!

    Г-жа Демерморт. Не утонет, там Орас, а воды кот наплакал. Но она может простудиться, да и он тоже. А ну-ка, живо принесите им одеяла.

    Капюла. Мсье Орас увидел ее, нырнул. Ах, благородный юноша! Он выносит ее... (Вдруг переходит на декламацию.)
    Из-за него она, подобно Эвридике,
    Увидев царство тьмы, увидит солнце вновь...
    Ах, если б их могла соединить любовь!

    Г-жа Демерморт (кричит ей вне себя). Сочинять стихи будете после, старая дура. Сейчас же несите сюда теплую одежду! (Капюла убегает. Зовет.) Жозюэ, Жозюэ! Эй, кто-нибудь! Живо!

    Жозюэ (появляется). Я здесь, мадам.

    Г-жа Демерморт. Вот что, мой милый, сегодня вечером у нас разыгрывается целая драма и даже с утопленниками. Живо велите поварам приготовить пунш, да покрепче, а меня везите к большому бассейну.

    Жозюэ толкает ее кресло. В эту минуту входят Орас и Изабелла, закутанные в одеяла, за ними - Капюла, декламируя.

    Капюла
    Вот они! Бездна мрака разверзлась, о боже!
    И волна их в объятья любви принесла.
    Ах, дитя, не таись, вдруг и он любит тоже...

    Г-жа Демерморт (кричит вне себя). Хватит вирши плести, наконец, Капюла!

    Капюла (совершенно потеряв голову от такого множества романтических событий).
    Увы! Увы, мадам! Я не могу сдержаться!
    И сердце у меня в груди готово разорваться!
    И душу лишь в стихах могу излить теперь я!

    Г-жа Демерморт (указывая ей на дверь). Ступайте изливать ее тогда за дверью!

    Капюла выходит, безмолвно декламируя.

    (Жозюэ.) Живо делайте то, что я приказала!

    Жозюэ выходит.

    (Изабелле.) Вам холодно, дитя мое?

    Изабелла. Нет, мадам, спасибо, мне хорошо.

    Г-жа Демерморт. Сейчас Жозюэ принесет пунш. А ты не замерз?

    Орас. Я задыхаюсь под этим пледом!

    Г-жа Демерморт. Ну вот что, воспользуемся тем, что нас на минутку оставили одних. Переодеться вы успеете. Нам необходимо обсудить втроем важные вопросы. Садитесь.

    Орас (усаживаясь). Мы похожи на вождей краснокожих, собравшихся на совет.

    Г-жа Демерморт. Вот я и предлагаю вам выкурить трубку мира!

    Орас. Дельная мысль. Нет ли у вас сухой сигареты?

    Г-жа Демерморт. Успеешь накуриться, помолчи. За сегодняшний вечер ты уже и так наговорил слишком много глупостей. Посмотрите на меня, дитя мое. (Изабелла смотрит на нее.) Хорошенькие глазки. А растрепанные волосы вам еще больше к лицу. Зачем вы вообще причесываетесь?

    Изабелла. Так принято.

    Г-жа Демерморт. А бросаться в воду при первом любовном разочаровании тоже принято? Держу пари, что вы умеете плавать!

    Изабелла. Умею.

    Г-жа Демерморт. Вот видите, какая вы дурочка!

    Орас. Это я приказал ей броситься в бассейн из любви к Фредерику. Но само собой, я потом отменил приказание. Не знаю, какая муха ее укусила.

    Г-жа Демерморт. С чего вам вздумалось топиться?

    Изабелла. Ради себя самой.

    Орас. Это против уговора, мадемуазель. Вы должны были выполнять только мои распоряжения!

    Изабелла. Мой рабочий день окончился. Вы послали дворецкого рассчитаться со мной. А разве в нерабочее время я не имела права покончить с собой для собственной надобности?

    Г-жа Демерморт. Она права, крыть нечем! Тем более, что скоро утро. И притом воскресного дня. Уж если трудовой народ и в воскресенье не имеет права покончить с собой для собственной надобности, нужно немедля устраивать революцию! Ладно, шутки в сторону. Ну-ка, еще раз взгляните на меня, дружочек. Какие восхитительные глаза. Испуганная лань. Головка Греза. Ты знаешь, Орас, что ты болван?

    Орас. Знаю, тетя.

    Г-жа Демерморт. Он вас не любит, дитя мое. И не полюбит никогда. Если это может вас утешить - знайте, что он вообще не способен никого полюбить. Разве что влюбляться время от времени, как кошка в мышку. Но вы и мышка-то не той породы, он вас проглотит в два счета, а это ему не интересно. Но я вам кое-что скажу - он тоже кошка не вашей породы. Вам кажется. Что вы его любите, но вы его не любите. Поглядите на него.

    Изабелла. Не хочу.

    Г-жа Демерморт. Доставьте мне удовольствие, посмотрите на него, на этого краснокожего вождя. Во-первых, вождь уязвлен, а это уже смешно. Да посмотрите же на него, - вы больше ничем не рискуете. (Изабелла смотрит на Ораса.) Да нет же, не таким потерянным взглядом, этот негодяй его не заслужил. Постарайтесь быть беспристрастной. Вы считаете, что она красив? Не спорю, он довольно смазливый молодой человек - до тех пор, пока ни о чем не думает. Тогда можно плениться этим ясным взглядом, прямым носом, чистой линией рта. Но стоит какой-нибудь гнусной мыслишке закрасться внутрь - вот, к примеру, сейчас: мы рассердили его, он рад бы нас задушить - смотрите, как искажается его облик. Глядите внимательно. Казалось бы, мелочи, но какая разительная перемена! Нос сморщился, возле рта залегла брюзгливая складка. Глаза так и сверлят вас, а подбородок? Да разве вы не видите, что перед нами просто весьма недурная собой, но сварливая старая дама? Нет, мадемуазель, когда в человеке нет сердца, он не бывает по-настоящему красив. Мало иметь красивые глаза, надо, чтобы их изнутри освещала крошечная лампочка. Вот ее-то свет и рождает настоящую красоту.

    Орас (встает в ярости). Ну, хватит! Бесил вы намерены заниматься физиономистикой, я вам пришлю Фредерика.

    Г-жа Демерморт. Отличная мысль. (Орас уходит.) Хорошо, что второй всегда тут как тут. Мадемуазель, вы любите не Ораса, а его внешнюю оболочку. Потому вы и чувствуете себя несчастной, потому и бросились одетая в бассейн, что смутно догадывались: под этой оболочкой вы ничего не найдете!

    Изабелла (пряча лицо, чтобы поплакать). Ах, это ужасно!

    Г-жа Демерморт. И впрямь было бы ужасно, дитя мое, будь у нас единственный экземпляр; но, по счастью, у нас их два. (Вошедшему Фредерику.) Подойди, мой мальчик, и сядь на место твоего брата. Посмотрите на него, Изабелла! Это то же самое лицо. Вот эта девушка, Фредерик, бросилась в воду, и я не могу добиться - почему.

    Фредерик. А я знаю, почему. Мадемуазель, я, конечно, ничем не могу вам помочь. Я недавно проявил малодушие и пошел за Дианой, как она мне велела. Но, нагнав ее, я не удержался и высказал ей, что, на мой взгляд, она обошлась с вами чудовищно. И теперь все кончено, наша помолвка расторгнута.

    Изабелла. Не надо было этого делать. По-вашему, мне легче оттого, что мы все будем несчастливы?

    Фредерик. Не знаю, но одно я знаю наверняка: я не могу любить существо, способное на такой неблагородный поступок.

    Г-жа Демерморт. Вот и она тоже, представь себе! Она только что поняла, что не может любить Ораса.

    Фредерик. Моя жизнь кончена. Я увидел теперь, что таится на дне души молодых девушек.

    Изабелла (с мягкой улыбкой). Грязь, камни, засохшие цветы, как выражается ваш брат...

    Фредерик. Грустно было в это окунуться!

    Г-жа Демерморт. Ну, а теперь снимай свой скафандр. И вдохни свежий воздух на суше. Представь, кое-где еще веет свежестью.

    Фредерик. Я удалюсь в пустыню и там буду вспоминать о том, что я называл любовью.

    Г-жа Демерморт. Вот и мадемуазель тоже. Постарайтесь, чтобы ваши пустыни оказались по соседству. Вы сможете навещать друг друга, как принято у отшельников.

    Фредерик. Я простил бы ей жестокость...

    Изабелла. Я с первого взгляда поняла, что он за человек, и все-таки я простила бы ему...

    Фредерик. Я простил бы ей бессердечие, эгоизм, взбалмошность...

    Изабелла. Я тоже...

    Г-жа Демерморт. Вы одного им не можете простить - того, что они вас не любят. Милые мои, мы люби только свою собственную любовь и за этим ускользающим отражением самих себя и гоняемся всю жизнь. А безумие наше состоит в том, что мы хотим навязать свой образ и подобие каждому встречному, а если он кому не по мерке, мы кричим караул. Нелегко иметь дело с такими портными. Мы скроили одежду заранее и слушать не хотим ни о каких переделках, нам сподручней перекраивать клиента. А если он упирается. Мы кричим: на помощь!

    Фредерик. И никто не отзывается!

    Г-жа Демерморт. Еще бы, ведь мы не только слепы, но и глухи. Мы вопим на разные голоса, толкая друг друга, не слыша и не замечая никого, кроме себя, и приговариваем: «Мы в пустыне!» К счастью, еще не перевелись на белом свете старухи, которые сами покончили с этим безумием и наконец прозрели, правда, увы, лишь достигнув возраста, когда приходится надевать очки. Вы слышали, мадемуазель? Этот молодой человек звал на помощь.

    Изабелла. Чем я могу ему помочь?

    Г-жа Демерморт. Прогуляйтесь с ним по парку, расскажите ему, почему вы так несчастны. Он вам тое расскажет, почему он готов умереть. Идите, дети мои, отчаивайтесь вовсю! Дайте друг другу руки. Вы и вправду одни-одинешеньки на свете. Нет в мире людей несчастнее вас двоих.

    Фредерик (идет к выходу вместе с Изабеллой). Я был безумцем, мадемуазель. Я поверил, что на свете бывают любящие и искренние женщины.

    Изабелла. Что вы, мсье, таких и в помине нет! А я поверила, что бывают на свете мужчины серьезные, добрые и верные...

    Фредерик (усмехаясь). Верные! Верность хранят только самому себе, больше никому. Каждый прохаживается в любовном танце перед зеркалом, созерцая в нем свое отражение. А я-то всем хотел пожертвовать, мадемуазель.

    Изабелла. Всем пожертвовать! Ах, мсье, легко сказать! А если вашу жертву не принимают...

    Уходят.

    Г-жа Демерморт (глядя им вслед). Прекрасно. У этой парочки все сладится через пять минут. Займемся другими. (Зовет.) Орас!

    Орас (входит). Да, тетя?

    Г-жа Демерморт. У них все в порядке. А вот что решаешь ты?

    Орас. Что я могу решить? Не стану же я добиваться этой девушки с ее злотыми россыпями. Все подумают, что я влюблен в папашу.

    Г-жа Демерморт. Ну вот еще! Новые выдумки! Этак мы никогда не кончим. А пора. Наша маленькая комедии затянулась.

    Орас. Что же мне, по-вашему, делать? Не могу я ставить себя в смешное положение ради того, чтобы ускорить развязку. Кстати, я вас выслушал не перебивая, но неужели я вправду похож на сварливую старую даму?

    Входит Патрис Бомбель.

    Патрис Бомбель (подходит к Орасу). А, мсье, вот вы где. Я вас ищу.

    Г-жа Демерморт. Что нужно этому помешанному?

    Патрис Бомбель. Мсье, поскольку вы не хотите отказаться от этой девушки по доброй воле... (Дает ему пощечину.)

    Орас (возвращая пощечину). Потише, мсье, потише. Вы опоздали. Если вы не перестанете мне докучать, мое терпение лопнет, и я вас попросту отколочу. Я тоже из породы забияк.

    Патрис Бомбель. Черт возьми, мсье, это уж слишком!..

    Орас. Ах так, вы еще ругаетесь? (Бросается на него.)

    Леди Индиа (вбегает, взволнованная, с криком). Патрис!

    Патрис Бомбель. Тише! Она! Прикинемся друзьями! (Обнимает Ораса за плечи.) Мы шутили, дорогая. Мы оба обожаем шуточки! С утра полезно немного поразмяться.

    Леди Индиа. Сейчас не до шуточек, Патрис! Знаете, что происходит в эту минуту? Мне позвонили из Парижа. Ромуальд отдал чудовищные распоряжения. Он все распродает - распродает в Лондоне, Нью-Йорке, в Вене. Через несколько часов он начнет распродажу в Париже. Он будет просто разорен!

    Патрис Бомбель. Странно, это на него не похоже. Пойду позвоню его биржевому маклеру. (Уходит.)

    Диана (входит). Вы слышали новость? Через шесть часов мой отец будет разорен.

    Орас. Неправда.

    Диана. Правда.

    Орас. Что вы намерены делать?

    Диана. Стану бедной. Что мне еще остается? Я нарочно пришла вам это сказать, потому что знаю, вам будет приятно видеть наконец мое унижение!

    Орас. Мне и в самом деле было бы очень приятно, но, к сожалению, ничего не выйдет. Фредерик богат, и он женится на вас.

    Диана. А я не хочу выходить за него. Да и он больше не хочет на мне жениться. Посмотрите на него, на вашего возлюбленного Фредерика - вот он прогуливается по парку с этой маленькой авантюристкой. Она не теряла времени даром! Это вы научили ее, Орас, как за одну ночь поймать богатого мужа? Поучите и меня, теперь и мне это пригодится.

    Орас. Не тревожьтесь, дорогая. Вам эта наука ни к чему. (Направляется к двери.)

    Г-жа Демерморт (кричит ему вслед). Орас, куда ты?

    Орас. Пойду за моим братом. Теперь и речи нет может быть, чтобы он расторг помолвку. Диана разорена, и его четь требует, чтобы он на ней женился.

    Диана (кричит жалобно). Но я не хочу за него!

    Орас. Ничего не поделаешь. (Уходит.)

    Г-жа Демерморт. Ну вот! Он опять все запутает!


    Входит Капюла и мать, одетые к отъезду, с маленькими чемоданчиками в руках7.

    Капюла
    А мы уходим прочь от светского угара,
    Жить будем скромно мы, как в прежние года!
    Прощайте, роскошь, свет, танцующие пары!
    Вернемся к музыке, теперь уж навсегда!
    Мать скажет девочке: другой я стала ныне,
    Да, отказалась я от взбалмошных затей?
    В почетной бедности, при милой Жеральдине,
    Я буду вспоминать теченье прежних дней.
    Я к роскоши ее толкала и к пороку,
    Желала ей того, в чем мне не повезло.
    Пускай она идет иной, прямой дорогой -
    Я вижу, что добро милее ей, чем зло.

    Они отступают, изящно обнявшись, их локоны переплетаются.


    Капюла и мать входят, восклицая:

    Капюла. Новость, великая новость, мадам!

    Мать. Она пристроена!

    Тут входит Роменвиль с букетом. Капюла и мать бросаются друг другу в объятия каждый раз, когда им кажется, что Изабелла нашла мужа. Когда все выходят смотреть фейерверк, они, обернувшись к публике, читают под мелодию ритурнеля только первые четыре стихотворные строчки, пятясь к кулисам и шаловливо посылая публике воздушные поцелуи.

    Капюла
    А мы уходим прочь от светского угара,
    Жить будем скромно мы, как в прежние года!

    Мать
    Прощайте, роскошь, свет, танцующие пары!
    Вернемся к музыке, теперь уж навсегда!

    Капюла
    Пора, прощайте все! Мы ускользаем тихо!
    Не осуждайте нас, доверчивых в страстях!
    Увядших прелестей не поминайте лихом.
    Ночь кончилась. Рассвет. Все в розовых лучах.


    Они исчезают, и в самом деле, занимается день. В оркестре свадебный марш. Входит Роменвиль в визитке и белых перчатках, с букетом. Подходит к г-же Демерморт.

    Роменвиль. Дорогой друг! Прежде всего извините меня за этот костюм, но, видя, что рассветает, я сменил фрак на визитку, считая, что она больше подходит для новости, которую я вам хочу сообщить. Моя племянница вовсе не племянница мне, как заставил меня утверждать ваш негодный племянник, тем не менее она в некотором роде член нашей семьи, потому что по зрелом размышлении я на ней женюсь.

    Г-жа Демерморт. Любезный друг, я первая поздравила бы вас, но сдается мне, что вы явились с опозданием.

    Роменвиль. Как это с опозданием? Сейчас пять утра.

    Г-жа Демерморт (Изабелле и Фредерику, которые входят под руку). Ну, дети мои, что новенького? Вы перекроили костюм?

    Изабелла. Ах, мадам, он пришелся в самый раз.

    Фредерик. Ах, тетя, как я мог быть таким безумцем! Простите, Диана, я тоже не любил вас.

    Изабелла. Ах, мадам, как я была глупа! Ведь, оказывается, я любила его.

    Г-жа Демерморт. Роменвиль, вам придется искать другую племянницу! У этой вы будете шафером.

    Роменвиль (падая на стул). Какой удар! Я так привык к этой мысли.

    Г-жа Демерморт (Жозюэ, который входит с подносом). Жозюэ, налейте ему пунша! (Роменвиль пьет пунш.) А где Орас? Приведите его сейчас же. Хватит! Он и так уже помучил эту девушку нынче вечером. (Диане.) Дитя мое, не волнуйтесь. Он вас любит, он сам мне сказал.

    Леди Индиа. Глядите, вот он, в парке, он пустился бежать!

    Г-жа Демерморт. Бежать? Жозюэ, живо догоните его и приведите сюда!

    Жозюэ выходит.

    (Диане.) Он упрямец, но он понимает, что пьеса подошла к концу - деться ему некуда.

    Диана. А вдруг он и правда меня не любит?

    Г-жа Демерморт. Это невозможно! ПО уговору у нашей истории должен быть счастливый конец. А вот и он. Ну что, Орас?

    Все смотрят туда, откуда должен появиться Орас. Но входит Жозюэ.

    Фредерик. Я так и знал, что он не придет!

    Жозюэ. Мадам, мсье Орас передал мне для вас эту записку.

    Г-жа Демерморт. Прочтите ее нам вслух, друг мой.

    Жозюэ (надев очки, начинает читать). «Тетя, по причинам, которые легко понять, я не могу присоединиться к вам в минуту всеобщего ликования. Поверьте, никогда еще я так искренне не сожалел об этом. Но раз Диана бедна - я люблю ее. Ничто нас больше не разделяет. Я женюсь на ней. Пусть придет ко мне. Я жду ее в парке».

    Г-жа Демерморт (Диане, которая совершенно преобразилась). Бегите, да поживее!

    Диана. Спасибо, мадам! (Исчезает.)

    Входит Мессершман в коротком пальто, маленькой шляпе, с маленьким чемоданчиком в руках. В оркестре коротенький насмешливый мотив.

    Г-жа Демерморт. Это еще кто?

    Мессершман. Я, мадам. Пришел проститься с вами.

    Г-жа Демерморт. Но что означает этот чемодан? И этот костюм?

    Мессершман. Я одолжил их у вашего дворецкого. Мне больше нечего надеть. Я разорен. Я буду выплачивать ему долг несколько лет. А сам вернусь в Краков и открою там маленькую портняжную мастерскую.

    Леди Индиа (с воплем бросается ему на шею). О любовь моя! Какой благородный, какой величавый поступок! Вот это называется любить! Ведь ты разорился из-за любви ко мне, не так ли? Я пойду за тобой, да-да, пойду босиком до самой твоей Сибири! (Разувается.)

    Г-жа Демерморт (окружающим). У нее все перемешалось в голове.

    Леди Индиа (повязав голову шарфом на манер русской косынки). Я стану смиренной женщиной. Видишь, я повязала волосы по-русски. Я хочу понести кару за то, что усомнилась в тебе. Да унизит, да испытает меня господь! Я откажусь от роскоши, я буду сама стряпать для тебя, дорогой, в твоей маленькой хорошенькой избе. Я буду твоя скво, согласен?

    Г-жа Демерморт. У нее нет ни малейшего представления о географии. Но не стоит ее разубеждать. Это слишком долго.

    Вдруг страшный грохот, вспышка ракет. Все оборачиваются. Входит Патрис Бомбель с криком.

    Патрис Бомбель. Так и есть! Началось!

    Леди Индиа (в ужасе). Что это? Светопреставление? Уже?

    Г-жа Демерморт. Нет, дорогая, мы того не стоим. Придите в себя. Это фейерверк, он немного запоздал из-за всех сегодняшних происшествий. Пойдемте полюбуемся на него, друзья, а то мой садовник обидится. Забавная штука - фейерверк при свете дня. Наверное, и не увидишь ничего.

    Когда все выходят, появляется Жозюэ и тянет Мессершман а за рукав.

    Жозюэ. Мсье, вам телеграмма!

    Мессершман (вскрывает ее). Неужели у кого-то еще есть во мне нужда, раз мне посылают телеграмму? Могли бы обойтись и письмом! (Со вздохом читает.) Ну и дела...

    Жозюэ (с сочувствием). Ну как, мсье, все погибло? Может, вам еще что надо, мсье? У меня есть кое-какие сбережения...

    Мессершман. Да нет же! Выходит, разориться не так-то просто. Они решили, что это биржевой маневр, и все скупили. Я вдвое богаче, чем был!.. Прошу вас, не говорите им сразу...

    Жозюэ. И все-таки я рад за мсье... У меня душа изболелась, бы, мсье, если бы мне не пришлось прислуживать вам сегодня за завтраком.

    Мессершман идет к выходу.

    (Став навытяжку перед ним.) Без масла?

    Мессершман. Да, друг мой. Но на сей раз, в виде исключения, добавьте щепотку соли.

    Жозюэ (следуя за ним). Ах, как приятно, что мсье опять почувствовал вкус к жизни...

    Уходят. Занавес падает под музыку не слишком грустную.



    1 job (англ.) - работа.
    2 Герой одноименной басни Лафонтена; воплощение внешней грубости и резкой прямоты.
    3 Пердикан - Герой пьесы Альфреда де Мюссе «С любовью не шутят».
    4 Перевод стихов П.Борисова.
    5 Гренадер Латур д’Овернь - офицер эпохи Французской революции, прославившийся своей храбростью.
    6 Рокамболь - герой приключенческого романа Понсона дю Террайля (1829-1871).
    7 При постановке в Париже эта сцена игралась в измененном варианте, чтобы не замедлять ритма действия. Для театральных постановок разумно принять именно этот вариант.