ExLibris VV
Лермонтов М.Ю.

Избранное

Том 2

Содержание

  • Беглец
  • Мцыри
  • Демон
  • Аул Бастунджи
  • Измаил-Бей
     

    Беглец

    Горская легенда

    Гарун бежал быстрее лани,
    Быстрей, чем заяц от орла;
    Бежал он в страхе с поля брани,
    Где кровь черкесская текла;
    Отец и два родные брата
    За честь и вольность там легли,
    И под пятой у супостата
    Лежат их головы в пыли.
    Их кровь течет и просит мщенья,
    Гарун забыл свой долг и стыд;

    Он растерял в пылу сраженья
    Винтовку, шашку - и бежит! -

    И скрылся день; клубясь, туманы
    Одели темные поляны
    Широкой белой пеленой;
    Пахнуло холодом с востока,
    И над пустынею пророка
    Встал тихо месяц золотой...

    Усталый, жаждою томимый,
    С лица стирая кровь и пот,
    Гарун меж скал аул родимый
    При лунном свете узнает;
    Подкрался он, никем не зримый...
    Кругом молчанье и покой,
    С кровавой битвы невредимый
    Лишь он один пришел домой.

    И к сакле он спешит знакомой,
    Там блещет свет, хозяин дома;
    Скрепясь душой как только мог,
    Гарун ступил через порог;
    Селима звал он прежде другом,
    Селим пришельца не узнал;
    На ложе, мучимый недугом, -
    Один, - он молча умирал...
    «Велик аллах! от злой отравы
    Он светлым ангелам своим
    Велел беречь тебя для славы!»
    - «Что нового?» - спросил Селим,
    Подняв слабеющие вежды,
    И взор блеснул огнем надежды!..
    И он привстал, и кровь бойца
    Вновь разыгралась в час конца.
    «Два дня мы билися в теснине;
    Отец мой пал, и братья с ним;
    И скрылся я один в пустыне,
    Как зверь преследуем, гоним,
    С окровавленными ногами
    От острых камней и кустов,
    Я шел безвестными тропами
    По следу вепрей и волков.
    Черкесы гибнут - враг повсюду.

    Прими меня, мой старый друг;
    И вот пророк! твоих услуг
    Я до могилы не забуду!..»
    И умирающий в ответ:
    «Ступай - достоин ты презренья.
    Ни крова, ни благословенья
    Здесь у меня для труса нет!..»

    Стыда и тайной муки полный,
    Без гнева вытерпев упрек,
    Ступил опять Гарун безмолвный
    За неприветливый порог.

    И, саклю новую минуя,
    На миг остановился он,
    И прежних дней летучий сон
    Вдруг обдал жаром поцелуя
    Его холодное чело.
    И стало сладко и светло
    Его душе; во мраке ночи,
    Казалось, пламенные очи
    Блеснули ласково пред ним,
    И он подумал: я любим,
    Она лишь мной живет и дышит...
    И хочет он взойти - и слышит,
    И слышит песню старины...
    И стал Гарун бледней луны:

    Месяц плывет
    Тих и спокоен,
    А юноша воин
    На битву идет.
    Ружье заряжает джигит,
    А дева ему говорит:
    Мой милый, смелее
    Вверяйся ты року,
    Молися востоку,
    Будь верен пророку,
    Будь славе вернее.
    Своим изменивший
    Изменой кровавой,
    Врага не сразивши,
    Погибнет без славы,

    Дожди его ран не обмоют,
    И звери костей не зароют.
    Месяц плывет
    И тих и спокоен,
    А юноша воин
    На битву идет.

    Главой поникнув, с быстротою
    Гарун свой продолжает путь,
    И крупная слеза порою
    С ресницы падает на грудь...

    Но вот от бури наклоненный
    Пред ним родной белеет дом;
    Надеждой снова ободренный,
    Гарун стучится под окном.
    Там, верно, теплые молитвы
    Восходят к небу за него,
    Старуха мать ждет сына с битвы,
    Но ждет его не одного!..

    «Мать, отвори! я странник бедный,
    Я твой Гарун! твой младший сын;
    Сквозь пули русские безвредно
    Пришел к тебе!»
    - «Один?»
    - «Один!..»
    - «А где отец и братья?»
    - «Пали!
    Пророк их смерть благословил,
    И ангелы их души взяли».
    - «Ты отомстил?»
    - «Не отомстил...
    Но я стрелой пустился в горы,
    Оставил меч в чужом краю,
    Чтобы твои утешить взоры
    И утереть слезу твою...»
    - «Молчи, молчи! гяур лукавый,
    Ты умереть не мог со славой,
    Так удались, живи один.
    Твоим стыдом, беглец свободы,
    Не омрачу я стары годы,
    Ты раб и трус - и мне не сын!..»
    Умолкло слово отверженья,

    И всё кругом объято сном.
    Проклятья, стоны и моленья
    Звучали долго под окном;
    И наконец удар кинжала
    Пресек несчастного позор...
    И мать поутру увидала...
    И хладно отвернула взор.
    И труп, от праведных изгнанный,
    Никто к кладбищу не отнес,
    И кровь с его глубокой раны
    Лизал, рыча, домашний пес;
    Ребята малые ругались
    Над хладным телом мертвеца,
    В преданьях вольности остались
    Позор и гибель беглеца.
    Душа его от глаз пророка
    Со страхом удалилась прочь;
    И тень его в горах востока
    Поныне бродит в темну ночь,
    И под окном поутру рано
    Он в сакли просится, стуча,
    Но, внемля громкий стих Корана,
    Бежит опять под сень тумана,
    Как прежде бегал от меча.

    предп. 1838

    Мцыри


    [Мцыри - на грузинском языке значит "неслужащий монах", нечто вроде "послушника".
    (Прим. Лермонтова)]
    Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю.
    1-я Книга Царств

    1


    Немного лет тому назад,
    Там, где, сливаяся, шумят,
    Обнявшись, будто две сестры,
    Струи Арагвы и Куры,
    Был монастырь. Из-за горы
    И нынче видит пешеход
    Столбы обрушенных ворот,
    И башни, и церковный свод;
    Но не курится уж под ним
    Кадильниц благовонный дым,
    Не слышно пенье в поздний час
    Молящих иноков за нас.
    Теперь один старик седой,
    Развалин страж полуживой,
    Людьми и смертию забыт,
    Сметает пыль с могильных плит,
    Которых надпись говорит
    О славе прошлой - и о том,
    Как, удручен своим венцом,
    Такой-то царь, в такой-то год,
    Вручал России свой народ.

    И божья благодать сошла
    На Грузию! Она цвела
    С тех пор в тени своих садов,
    Не опасаяся врагов,
    За гранью дружеских штыков.

    2


    Однажды русский генерал
    Из гор к Тифлису проезжал;
    Ребенка пленного он вез.
    Тот занемог, не перенес
    Трудов далекого пути;
    Он был, казалось, лет шести,
    Как серна гор, пуглив и дик
    И слаб и гибок, как тростник.
    Но в нем мучительный недуг
    Развил тогда могучий дух
    Его отцов. Без жалоб он
    Томился, даже слабый стон
    Из детских губ не вылетал,
    Он знаком пищу отвергал
    И тихо, гордо умирал.
    Из жалости один монах
    Больного призрел, и в стенах
    Хранительных остался он,
    Искусством дружеским спасен.
    Но, чужд ребяческих утех,
    Сначала бегал он от всех,
    Бродил безмолвен, одинок,
    Смотрел, вздыхая, на восток,
    Гоним неясною тоской
    По стороне своей родной.
    Но после к плену он привык,
    Стал понимать чужой язык,
    Был окрещен святым отцом
    И, с шумным светом незнаком,
    Уже хотел во цвете лет
    Изречь монашеский обет,
    Как вдруг однажды он исчез
    Осенней ночью. Темный лес
    Тянулся по горам кругам.
    Три дня все поиски по нем
    Напрасны были, но потом
    Его в степи без чувств нашли
    И вновь в обитель принесли.
    Он страшно бледен был и худ
    И слаб, как будто долгий труд,
    Болезнь иль голод испытал.
    Он на допрос не отвечал
    И с каждым днем приметно вял.
    И близок стал его конец;
    Тогда пришел к нему чернец
    С увещеваньем и мольбой;
    И, гордо выслушав, больной
    Привстал, собрав остаток сил,
    И долго так он говорил:

    3


    "Ты слушать исповедь мою
    Сюда пришел, благодарю.
    Все лучше перед кем-нибудь
    Словами облегчить мне грудь;
    Но людям я не делал зла,
    И потому мои дела
    Немного пользы вам узнать,
    А душу можно ль рассказать?
    Я мало жил, и жил в плену.
    Таких две жизни за одну,
    Но только полную тревог,
    Я променял бы, если б мог.
    Я знал одной лишь думы власть,
    Одну - но пламенную страсть:
    Она, как червь, во мне жила,
    Изгрызла душу и сожгла.
    Она мечты мои звала
    От келий душных и молитв
    В тот чудный мир тревог и битв,
    Где в тучах прячутся скалы,
    Где люди вольны, как орлы.
    Я эту страсть во тьме ночной
    Вскормил слезами и тоской;
    Ее пред небом и землей
    Я ныне громко признаю
    И о прощенье не молю.

    4


    Старик! я слышал много раз,
    Что ты меня от смерти спас -
    Зачем? .. Угрюм и одинок,
    Грозой оторванный листок,
    Я вырос в сумрачных стенах
    Душой дитя, судьбой монах.
    Я никому не мог сказать
    Священных слов "отец" и "мать".
    Конечно, ты хотел, старик,
    Чтоб я в обители отвык
    От этих сладостных имен, -
    Напрасно: звук их был рожден
    Со мной. И видел у других
    Отчизну, дом, друзей, родных,
    А у себя не находил
    Не только милых душ - могил!
    Тогда, пустых не тратя слез,
    В душе я клятву произнес:
    Хотя на миг когда-нибудь
    Мою пылающую грудь
    Прижать с тоской к груди другой,
    Хоть незнакомой, но родной.
    Увы! теперь мечтанья те
    Погибли в полной красоте,
    И я как жил, в земле чужой
    Умру рабом и сиротой.

    5


    Меня могила не страшит:
    Там, говорят, страданье спит
    В холодной вечной тишине;
    Но с жизнью жаль расстаться мне.
    Я молод, молод... Знал ли ты
    Разгульной юности мечты?
    Или не знал, или забыл,
    Как ненавидел и любил;
    Как сердце билося живей
    При виде солнца и полей
    С высокой башни угловой,
    Где воздух свеж и где порой
    В глубокой скважине стены,
    Дитя неведомой страны,
    Прижавшись, голубь молодой
    Сидит, испуганный грозой?
    Пускай теперь прекрасный свет
    Тебе постыл; ты слаб, ты сед,
    И от желаний ты отвык.
    Что за нужда? Ты жил, старик!
    Тебе есть в мире что забыть,
    Ты жил, - я также мог бы жить!

    6


    Ты хочешь знать, что видел я
    На воле? - Пышные поля,
    Холмы, покрытые венцом
    Дерев, разросшихся кругом,
    Шумящих свежею толпой,
    Как братья в пляске круговой.
    Я видел груды темных скал,
    Когда поток их разделял.
    И думы их я угадал:
    Мне было свыше то дано!
    Простерты в воздухе давно
    Объятья каменные их,
    И жаждут встречи каждый миг;
    Но дни бегут, бегут года -
    Им не сойтиться никогда!
    Я видел горные хребты,
    Причудливые, как мечты,
    Когда в час утренней зари
    Курилися, как алтари,
    Их выси в небе голубом,
    И облачко за облачком,
    Покинув тайный свой ночлег,
    К востоку направляло бег -
    Как будто белый караван
    Залетных птиц из дальних стран!
    Вдали я видел сквозь туман,
    В снегах, горящих, как алмаз,
    Седой незыблемый Кавказ;
    И было сердцу моему
    Легко, не знаю почему.
    Мне тайный голос говорил,
    Что некогда и я там жил,
    И стало в памяти моей
    Прошедшее ясней, ясней...

    7


    И вспомнил я отцовский дом,
    Ущелье наше и кругом
    В тени рассыпанный аул;
    Мне слышался вечерний гул
    Домой бегущих табунов
    И дальний лай знакомых псов.
    Я помнил смуглых стариков,
    При свете лунных вечеров
    Против отцовского крыльца
    Сидевших с важностью лица;
    И блеск оправленных ножон
    Кинжалов длинных... и как сон
    Все это смутной чередой
    Вдруг пробегало предо мной.
    А мой отец? он как живой
    В своей одежде боевой
    Являлся мне, и помнил я
    Кольчуги звон, и блеск ружья,
    И гордый непреклонный взор,
    И молодых моих сестер...
    Лучи их сладостных очей
    И звук их песен и речей
    Над колыбелию моей...
    В ущелье там бежал поток.
    Он шумен был, но неглубок;
    К нему, на золотой песок,
    Играть я в полдень уходил
    И взором ласточек следил,
    Когда они перед дождем
    Волны касалися крылом.
    И вспомнил я наш мирный дом
    И пред вечерним очагом
    Рассказы долгие о том,
    Как жили люди прежних дней,
    Когда был мир еще пышней.

    8


    Ты хочешь знать, что делал я
    На воле? Жил - и жизнь моя
    Без этих трех блаженных дней
    Была б печальней и мрачней
    Бессильной старости твоей.
    Давным-давно задумал я
    Взглянуть на дальние поля,
    Узнать, прекрасна ли земля,
    Узнать, для воли иль тюрьмы
    На этот свет родимся мы.
    И в час ночной, ужасный час,
    Когда гроза пугала вас,
    Когда, столпясь при алтаре,
    Вы ниц лежали на земле,
    Я убежал. О, я как брат
    Обняться с бурей был бы рад!
    Глазами тучи я следил,
    Рукою молнию ловил...
    Скажи мне, что средь этих стен
    Могли бы дать вы мне взамен
    Той дружбы краткой, но живой,
    Меж бурным сердцем и грозой?..

    9


    Бежал я долго - где, куда?
    Не знаю! ни одна звезда
    Не озаряла трудный путь.
    Мне было весело вдохнуть
    В мою измученную грудь
    Ночную свежесть тех лесов,
    И только! Много я часов
    Бежал, и наконец, устав,
    Прилег между высоких трав;
    Прислушался: погони нет.
    Гроза утихла. Бледный свет
    Тянулся длинной полосой
    Меж темным небом и землей,
    И различал я, как узор,
    На ней зубцы далеких гор;
    Недвижим, молча я лежал,
    Порой в ущелии шакал
    Кричал и плакал, как дитя,
    И, гладкой чешуей блестя,
    Змея скользила меж камней;
    Но страх не сжал души моей:
    Я сам, как зверь, был чужд людей
    И полз и прятался, как змей.

    10


    Внизу глубоко подо мной
    Поток усиленный грозой
    Шумел, и шум его глухой
    Сердитых сотне голосов
    Подобился. Хотя без слов
    Мне внятен был тот разговор,
    Немолчный ропот, вечный спор
    С упрямой грудою камней.
    То вдруг стихал он, то сильней
    Он раздавался в тишине;
    И вот, в туманной вышине
    Запели птички, и восток
    Озолотился; ветерок
    Сырые шевельнул листы;
    Дохнули сонные цветы,
    И, как они, навстречу дню
    Я поднял голову мою...
    Я осмотрелся; не таю:
    Мне стало страшно; на краю
    Грозящей бездны я лежал,
    Где выл, крутясь, сердитый вал;
    Туда вели ступени скал;
    Но лишь злой дух по ним шагал,
    Когда, низверженный с небес,
    В подземной пропасти исчез.

    11


    Кругом меня цвел божий сад;
    Растений радужный наряд
    Хранил следы небесных слез,
    И кудри виноградных лоз
    Вились, красуясь меж дерев
    Прозрачной зеленью листов;
    И грозды полные на них,
    Серег подобье дорогих,
    Висели пышно, и порой
    К ним птиц летал пугливый рой
    И снова я к земле припал
    И снова вслушиваться стал
    К волшебным, странным голосам;
    Они шептались по кустам,
    Как будто речь свою вели
    О тайнах неба и земли;
    И все природы голоса
    Сливались тут; не раздался
    В торжественный хваленья час
    Лишь человека гордый глас.
    Всуе, что я чувствовал тогда,
    Те думы - им уж нет следа;
    Но я б желал их рассказать,
    Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
    В то утро был небесный свод
    Так чист, что ангела полет
    Прилежный взор следить бы мог;
    Он так прозрачно был глубок,
    Так полон ровной синевой!
    Я в нем глазами и душой
    Тонул, пока полдневный зной
    Мои мечты не разогнал.
    И жаждой я томиться стал.

    12


    Тогда к потоку с высоты,
    Держась за гибкие кусты,
    С плиты на плиту я, как мог,
    Спускаться начал. Из-под ног
    Сорвавшись, камень иногда
    Катился вниз - за ним бразда
    Дымилась, прах вился столбом;
    Гудя и прыгая, потом
    Он поглощаем был волной;
    И я висел над глубиной,
    Но юность вольная сильна,
    И смерть казалась не страшна!
    Лишь только я с крутых высот
    Спустился, свежесть горных вод
    Повеяла навстречу мне,
    И жадно я припал к волне.
    Вдруг - голос - легкий шум шагов...
    Мгновенно скрывшись меж кустов,
    Невольным трепетом объят,
    Я поднял боязливый взгляд
    И жадно вслушиваться стал:
    И ближе, ближе все звучал
    Грузинки голос молодой,
    Так безыскусственно живой,
    Так сладко вольный, будто он
    Лишь звуки дружеских имен
    Произносить был приучен.
    Простая песня то была,
    Но в мысль она мне залегла,
    И мне, лишь сумрак настает,
    Незримый дух ее поет.

    13


    Держа кувшин над головой,
    Грузинка узкою тропой
    Сходила к берегу. Порой
    Она скользила меж камней,
    Смеясь неловкости своей.
    И беден был ее наряд;
    И шла она легко, назад
    Изгибы длинные чадры
    Откинув. Летние жары
    Покрыли тенью золотой
    Лицо и грудь ее; и зной
    Дышал от уст ее и щек.
    И мрак очей был так глубок,
    Так полон тайнами любви,
    Что думы пылкие мои
    Смутились. Помню только я
    Кувшина звон, - когда струя
    Вливалась медленно в него,
    И шорох... больше ничего.
    Когда же я очнулся вновь
    И отлила от сердца кровь,
    Она была уж далеко;
    И шла, хоть тише, - но легко,
    Стройна под ношею своей,
    Как тополь, царь ее полей!
    Недалеко, в прохладной мгле,
    Казалось, приросли к скале
    Две сакли дружною четой;
    Над плоской кровлею одной
    Дымок струился голубой.
    Я вижу будто бы теперь,
    Как отперлась тихонько дверь...
    И затворилася опять! ..
    Тебе, я знаю, не понять
    Мою тоску, мою печаль;
    И если б мог, - мне было б жаль:
    Воспоминанья тех минут
    Во мне, со мной пускай умрут.

    14


    Трудами ночи изнурен,
    Я лег в тени. Отрадный сон
    Сомкнул глаза невольно мне...
    И снова видел я во сне
    Грузинки образ молодой.
    И странной сладкою тоской
    Опять моя заныла грудь.
    Я долго силился вздохнуть -
    И пробудился. Уж луна
    Вверху сияла, и одна
    Лишь тучка кралася за ней,
    Как за добычею своей,
    Объятья жадные раскрыв.
    Мир темен был и молчалив;
    Лишь серебристой бахромой
    Вершины цепи снеговой
    Вдали сверкали предо мной
    Да в берега плескал поток.
    В знакомой сакле огонек
    То трепетал, то снова гас:
    На небесах в полночный час
    Так гаснет яркая звезда!
    Хотелось мне... но я туда
    Взойти не смел. Я цель одну -
    Пройти в родимую страну -
    Имел в душе и превозмог
    Страданье голода, как мог.
    И вот дорогою прямой
    Пустился, робкий и немой.
    Но скоро в глубине лесной
    Из виду горы потерял
    И тут с пути сбиваться стал.

    15


    Напрасно в бешенстве порой
    Я рвал отчаянной рукой
    Терновник, спутанный плющом:
    Все лес был, вечный лес кругом,
    Страшней и гуще каждый час;
    И миллионом черных глаз
    Смотрела ночи темнота
    Сквозь ветви каждого куста.
    Моя кружилась голова;
    Я стал влезать на дерева;
    Но даже на краю небес
    Все тот же был зубчатый лес.
    Тогда на землю я упал;
    И в исступлении рыдал,
    И грыз сырую грудь земли,
    И слезы, слезы потекли
    В нее горючею росой...
    Но, верь мне, помощи людской
    Я не желал... Я был чужой
    Для них навек, как зверь степной;
    И если б хоть минутный крик
    Мне изменил - клянусь, старик,
    Я б вырвал слабый мой язык.

    16


    Ты помнишь детские года:
    Слезы не знал я никогда;
    Но тут я плакал без стыда.
    Кто видеть мог? Лишь темный лес
    Да месяц, плывший средь небес!
    Озарена его лучом,
    Покрыта мохом и песком,
    Непроницаемой стеной
    Окружена, передо мной
    Была поляна. Вдруг во ней
    Мелькнула тень, и двух огней
    Промчались искры... и потом
    Какой-то зверь одним прыжком
    Из чащи выскочил и лег,
    Играя, навзничь на песок.
    То был пустыни вечный гость -
    Могучий барс. Сырую кость
    Он грыз и весело визжал;
    То взор кровавый устремлял,
    Мотая ласково хвостом,
    На полный месяц, - и на нем
    Шерсть отливалась серебром.
    Я ждал, схватив рогатый сук,
    Минуту битвы; сердце вдруг
    Зажглося жаждою борьбы
    И крови... да, рука судьбы
    Меня вела иным путем...
    Но нынче я уверен в том,
    Что быть бы мог в краю отцов
    Не из последних удальцов.

    17


    Я ждал. И вот в тени ночной
    Врага почуял он, и вой
    Протяжный, жалобный как стон
    Раздался вдруг... и начал он
    Сердито лапой рыть песок,
    Встал на дыбы, потом прилег,
    И первый бешеный скачок
    Мне страшной смертью грозил...
    Но я его предупредил.
    Удар мой верен был и скор.
    Надежный сук мой, как топор,
    Широкий лоб его рассек...
    Он застонал, как человек,
    И опрокинулся. Но вновь,
    Хотя лила из раны кровь
    Густой, широкою волной,
    Бой закипел, смертельный бой!

    18


    Ко мне он кинулся на грудь:
    Но в горло я успел воткнуть
    И там два раза повернуть
    Мое оружье... Он завыл,
    Рванулся из последних сил,
    И мы, сплетясь, как пара змей,
    Обнявшись крепче двух друзей,
    Упали разом, и во мгле
    Бой продолжался на земле.
    И я был страшен в этот миг;
    Как барс пустынный, зол и дик,
    Я пламенел, визжал, как он;
    Как будто сам я был рожден
    В семействе барсов и волков
    Под свежим пологом лесов.
    Казалось, что слова людей
    Забыл я - и в груди моей
    Родился тот ужасный крик,
    Как будто с детства мой язык
    К иному звуку не привык...
    Но враг мой стал изнемогать,
    Метаться, медленней дышать,
    Сдавил меня в последний раз...
    Зрачки его недвижных глаз
    Блеснули грозно - и потом
    Закрылись тихо вечным сном;
    Но с торжествующим врагом
    Он встретил смерть лицом к лицу,
    Как в битве следует бойцу! ..

    19


    Ты видишь на груди моей
    Следы глубокие когтей;
    Еще они не заросли
    И не закрылись; но земли
    Сырой покров их освежит
    И смерть навеки заживит.
    О них тогда я позабыл,
    И, вновь собрав остаток сил,
    Побрел я в глубине лесной...
    Но тщетно спорил я с судьбой:
    Она смеялась надо мной!

    20


    Я вышел из лесу. И вот
    Проснулся день, и хоровод
    Светил напутственных исчез
    В его лучах. Туманный лес
    Заговорил. Вдали аул
    Куриться начал. Смутный гул
    В долине с ветром пробежал...
    Я сел и вслушиваться стал;
    Но смолк он вместе с ветерком.
    И кинул взоры я кругом:
    Тот край, казалось, мне знаком.
    И страшно было мне, понять
    Не мог я долго, что опять
    Вернулся я к тюрьме моей;
    Что бесполезно столько дней
    Я тайный замысел ласкал,
    Терпел, томился и страдал,
    И все зачем?.. Чтоб в цвете лет,
    Едва взглянув на божий свет,
    При звучном ропоте дубрав
    Блаженство вольности познав,
    Унесть в могилу за собой
    Тоску по родине святой,
    Надежд обманутых укор
    И вашей жалости позор! ..
    Еще в сомненье погружен,
    Я думал - это страшный сон...
    Вдруг дальний колокола звон
    Раздался снова в тишине -
    И тут все ясно стало мне...
    О, я узнал его тотчас!
    Он с детских глаз уже не раз
    Сгонял виденья снов живых
    Про милых ближних и родных,
    Про волю дикую степей,
    Про легких, бешеных коней,
    Про битвы чудные меж скал,
    Где всех один я побеждал! ..
    И слушал я без слез, без сил.
    Казалось, звон тот выходил
    Из сердца - будто кто-нибудь
    Железом ударял мне в грудь.
    И смутно понял я тогда,
    Что мне на родину следа
    Не проложить уж никогда.

    21


    Да, заслужил я жребий мой!
    Могучий конь, в степи чужой,
    Плохого сбросив седока,
    На родину издалека
    Найдет прямой и краткий путь...
    Что я пред ним? Напрасно грудь
    Полна желаньем и тоской:
    То жар бессильный и пустой,
    Игра мечты, болезнь ума.
    На мне печать свою тюрьма
    Оставила... Таков цветок
    Темничный: вырос одинок
    И бледен он меж плит сырых,
    И долго листьев молодых
    Не распускал, все ждал лучей
    Живительных. И много дней
    Прошло, и добрая рука
    Печально тронулась цветка,
    И был он в сад перенесен,
    В соседство роз. Со всех сторон
    Дышала сладость бытия...
    Но что ж? Едва взошла заря,
    Палящий луч ее обжег
    В тюрьме воспитанный цветок...

    22


    И как его, палил меня
    Огонь безжалостного дня.
    Напрасно прятал я в траву
    Мою усталую главу:
    Иссохший лист ее венцом
    Терновым над моим челом
    Свивался, и в лицо огнем
    Сама земля дышала мне.
    Сверкая быстро в вышине,
    Кружились искры, с белых скал
    Струился пар. Мир божий спал
    В оцепенении глухом
    Отчаянья тяжелым сном.
    Хотя бы крикнул коростель,
    Иль стрекозы живая трель
    Послышалась, или ручья
    Ребячий лепет... Лишь змея,
    Сухим бурьяном шелестя,
    Сверкая желтою спиной,
    Как будто надписью златой
    Покрытый донизу клинок,
    Браздя рассыпчатый песок.
    Скользила бережно, потом,
    Играя, нежася на нем,
    Тройным свивалася кольцом;
    То, будто вдруг обожжена,
    Металась, прыгала она
    И в дальних пряталась кустах...

    23


    И было все на небесах
    Светло и тихо. Сквозь пары
    Вдали чернели две горы.
    Наш монастырь из-за одной
    Сверкал зубчатою стеной.
    Внизу Арагва и Кура,
    Обвив каймой из серебра
    Подошвы свежих островов,
    По корням шепчущих кустов
    Бежали дружно и легко...
    До них мне было далеко!
    Хотел я встать - передо мной
    Все закружилось с быстротой;
    Хотел кричать - язык сухой
    Беззвучен и недвижим был...
    Я умирал. Меня томил
    Предсмертный бред.
    Казалось мне,
    Что я лежу на влажном дне
    Глубокой речки - и была
    Кругом таинственная мгла.
    И, жажду вечную поя,
    Как лед холодная струя,
    Журча, вливалася мне в грудь...
    И я боялся лишь заснуть, -
    Так было сладко, любо мне...
    А надо мною в вышине
    Волна теснилася к волне.
    И солнце сквозь хрусталь волны
    Сияло сладостней луны...
    И рыбок пестрые стада
    В лучах играли иногда.
    И помню я одну из них:
    Она приветливей других
    Ко мне ласкалась. Чешуей
    Была покрыта золотой
    Ее спина. Она вилась
    Над головой моей не раз,
    И взор ее зеленых глаз
    Был грустно нежен и глубок...
    И надивиться я не мог:
    Ее сребристый голосок
    Мне речи странные шептал,
    И пел, и снова замолкал.
    Он говорил:
    "Дитя мое,
    Останься здесь со мной:
    В воде привольное житье
    И холод и покой.

    *


    Я созову моих сестер:
    Мы пляской круговой
    Развеселим туманный взор
    И дух усталый твой.

    *


    Усни, постель твоя мягка,
    Прозрачен твой покров.
    Пройдут года, пройдут века
    Под говор чудных снов.

    *


    О милый мой! не утаю,
    Что я тебя люблю,
    Люблю как вольную струю,
    Люблю как жизнь мою..."

    И долго, долго слушал я;
    И мнилось, звучная струя
    Сливала тихий ропот свой
    С словами рыбки золотой.
    Тут я забылся. Божий свет
    В глазах угас. Безумный бред
    Бессилью тела уступил...

    24


    Так я найден и поднят был...
    Ты остальное знаешь сам.
    Я кончил. Верь моим словам
    Или не верь, мне все равно.
    Меня печалит лишь одно:
    Мой труп холодный и немой
    Не будет тлеть в земле родной,
    И повесть горьких мук моих
    Не призовет меж стен глухих
    Вниманье скорбное ничье
    На имя темное мое.

    25


    Прощай, отец... дай руку мне:
    Ты чувствуешь, моя в огне...
    Знай, этот пламень с юных дней,
    Таяся, жил в груди моей;
    Но ныне пищи нет ему,
    И он прожег свою тюрьму
    И возвратится вновь к тому,
    Кто всем законной чередой
    Дает страданье и покой...
    Но что мне в том? - пускай в раю,
    В святом, заоблачном краю
    Мой дух найдет себе приют...
    Увы! - за несколько минут
    Между крутых и темных скал,
    Где я в ребячестве играл,
    Я б рай и вечность променял...

    26


    Когда я стану умирать,
    И, верь, тебе не долго ждать,
    Ты перенесть меня вели
    В наш сад, в то место, где цвели
    Акаций белых два куста...
    Трава меж ними так густа,
    И свежий воздух так душист,
    И так прозрачно-золотист
    Играющий на солнце лист!
    Там положить вели меня.
    Сияньем голубого дня
    Упьюся я в последний раз.
    Оттуда виден и Кавказ!
    Быть может, он с своих высот
    Привет прощальный мне пришлет,
    Пришлет с прохладным ветерком...
    И близ меня перед концом
    Родной опять раздастся звук!
    И стану думать я, что друг
    Иль брат, склонившись надо мной,
    Отер внимательной рукой
    С лица кончины хладный пот
    И что вполголоса поет
    Он мне про милую страну..
    И с этой мыслью я засну,
    И никого не прокляну!..."

    1839

    Демон

    Восточная повесть

    Часть I


    I

    Печальный Демон, дух изгнанья,
    Летал над грешною землей,
    И лучших дней воспоминанья
    Пред ним теснилися толпой;
    Тex дней, когда в жилище света
    Блистал он, чистый херувим,
    Когда бегущая комета
    Улыбкой ласковой привета
    Любила поменяться с ним,
    Когда сквозь вечные туманы,
    Познанья жадный, он следил
    Кочующие караваны
    В пространстве брошенных светил;
    Когда он верил и любил,
    Счастливый первенец творенья!
    Не знал ни злобы, ни сомненья.
    И не грозил уму его
    Веков бесплодных ряд унылый...
    И много, много... и всего
    Припомнить не имел он силы!
    II

    Давно отверженный блуждал
    В пустыне мира без приюта:
    Вослед за веком век бежал,
    Как за минутою минута,
    Однообразной чередой.
    Ничтожной властвуя землей,
    Он сеял зло без наслажденья.
    Нигде искусству своему
    Он не встречал сопротивленья -
    И зло наскучило ему.
    III

    И над вершинами Кавказа
    Изгнанник рая пролетал:
    Под ним Казбек, как грань алмаза,
    Снегами вечными сиял,
    И, глубоко внизу чернея,
    Как трещина, жилище змея,
    Вился излучистый Дарьял,
    И Терек, прыгая, как львица
    С косматой гривой на хребте,
    Ревел, - и горный зверь и птица,
    Кружась в лазурной высоте,
    Глаголу вод его внимали;
    И золотые облака
    Из южных стран, издалека
    Его на север провожали;
    И скалы тесною толпой,
    Таинственной дремоты полны,
    Над ним склонялись головой,
    Следя мелькающие волны;
    И башни замков на скалах
    Смотрели грозно сквозь туманы -
    У врат Кавказа на часах
    Сторожевые великаны!
    И дик и чуден был вокруг
    Весь божий мир; но гордый дух
    Презрительным окинул оком
    Творенье бога своего,
    И на челе его высоком
    Не отразилось ничего.
    IV

    И перед ним иной картины
    Красы живые расцвели:
    Роскошной Грузии долины
    Ковром раскинулись вдали;
    Счастливый, пышный край земли!
    Столпообразные раины.
    Звонко-бегущие ручьи
    По дну из камней разноцветных,
    И кущи роз, где соловьи
    Поют красавиц, безответных
    На сладкий голос их любви;
    Чинар развесистые сени,
    Густым венчанные плющом.
    Пещеры, где палящим днем
    Таятся робкие олени;
    И блеск, и жизнь, и шум листов,
    Стозвучный говор голосов,
    Дыханье тысячи растений!
    И полдня сладострастный зной,
    И ароматною росой
    Всегда увлаженные ночи,
    И звезды, яркие, как очи,
    Как взор грузинки молодой!..
    Но, кроме зависти холодной,
    Природы блеск не возбудил
    В груди изгнанника бесплодной
    Ни новых чувств, ни новых сил;
    И все, что пред собой он видел,
    Он презирал иль ненавидел.
    V

    Высокий дом, широкий двор
    Седой Гудал себе построил...
    Трудов и слез он много стоил
    Рабам послушным с давних пор.
    С утра на скат соседних гор
    От стен его ложатся тени.
    В скале нарублены ступени;
    Они от башни угловой
    Ведут к реке, по ним мелькая,
    Покрыта белою чадрой,
    Княжна Тамара молодая
    К Арагве ходит за водой.
    VI

    Всегда безмолвно на долины
    Глядел с утеса мрачный дом;
    Но пир большой сегодня в нем -
    Звучит зурна, и льются вины -
    Гудал сосватал дочь свою,
    На пир он созвал всю семью.
    На кровле, устланной коврами,
    Сидит невеста меж подруг:
    Средь игр и песен их досуг
    Проходит. Дальними горами
    Уж спрятан солнца полукруг;
    В ладони мерно ударяя,
    Они поют - и бубен свой
    Берет невеста молодая.
    И вот она, одной рукой
    Кружа его над головой,
    То вдруг помчится легче птицы,
    То остановится, глядит -
    И влажный взор ее блестит
    Из-под завистливой ресницы;
    То черной бровью поведет,
    То вдруг наклонится немножко,
    И по ковру скользит, плывет
    Ее божественная ножка;
    И улыбается она,
    Веселья детского полна.
    Но луч луны, по влаге зыбкой
    Слегка играющий порой,
    Едва ль сравнится с той улыбкой,
    Как жизнь, как молодость, живой
    VII

    Клянусь полночною звездой,
    Лучом заката и востока,
    Властитель Персии златой
    И ни единый царь земной
    Не целовал такого ока;
    Гарема брызжущий фонтан
    Ни разу жаркою порою
    Своей жемчужною росою
    Не омывал подобный стан!
    Еще ничья рука земная,
    По милому челу блуждая,
    Таких волос не расплела;
    Стех пор как мир лишился рая,
    Клянусь, красавица такая
    Под солнцем юга не цвела.
    VIII

    В последний раз она плясала.
    Увы! заутра ожидала
    Ее, наследницу Гудала.
    Свободы резвую дитя,
    Судьба печальная рабыни,
    Отчизна, чуждая поныне,
    И незнакомая семья.
    И часто тайное сомненье
    Темнило светлые черты;
    И были все ее движенья
    Так стройны, полны выраженья,
    Так полны милой простоты,
    Что если б Демон, пролетая,
    В то время на нее взглянул,
    То, прежних братий вспоминая,
    Он отвернулся б - и вздохнул...
    IX

    И Демон видел... На мгновенье
    Неизъяснимое волненье
    В себе почувствовал он вдруг.
    Немой души его пустыню
    Наполнил благодатный звук -
    И вновь постигнул он святыню
    Любви, добра и красоты!..
    И долго сладостной картиной
    Он любовался - и мечты
    О прежнем счастье цепью длинной,
    Как будто за звездой звезда,
    Пред ним катилися тогда.
    Прикованный незримой силой,
    Он с новой грустью стал знаком;
    В нем чувство вдруг заговорило
    Родным когда-то языком.
    То был ли признак возрожденья?
    Он слов коварных искушенья
    Найти в уме своем не мог...
    Забыть? я забвенья не дал бог:
    Да он и не взял бы забвенья!..
    .. .. .. .. .. .. .. . .
    Х

    Измучив доброго коня,
    На брачный пир к закату дня
    Спешил жених нетерпеливый.
    Арагвы светлой он счастливо
    Достиг зеленых берегов.
    Под тяжкой ношею даров
    Едва, едва переступая,
    За ним верблюдов длинный ряд
    Дорогой тянется, мелькая:
    Их колокольчики звенят.
    Он сам, властитель Синодала.
    Ведет богатый караван.
    Ремнем затянут ловкий стан;
    Оправа сабли и кинжала
    Блестит на солнце; за спиной
    Ружье с насечкой вырезной.
    Играет ветер рукавами
    Его чухи, - кругом она
    Вся галуном обложена.
    Цветными вышито шелками
    Его седло; узда с кистями;
    Под ним весь в мыле конь лихой
    Бесценной масти, золотой.
    Питомец резвый Карабаха
    Прядет ушьми и, полный страха,
    Храпя косится с крутизны
    На пену скачущей волны.
    Опасен, узок путь прибрежный!
    Утесы с левой стороны,
    Направо глубь реки мятежной.
    Уж поздно. На вершине снежной
    Румянец гаснет; встал туман...
    Прибавил шагу караван.
    XI

    И вот часовня на дороге...
    Тут с давних лет почиет в боге
    Какой-то князь, теперь святой,
    Убитый мстительной рукой.
    С тех пор на праздник иль на битву,
    Куда бы путник ни спешил,
    Всегда усердную молитву
    Он у часовни приносил;
    И та молитва сберегала
    От мусульманского кинжала.
    Но презрел удалой жених
    Обычай прадедов своих.
    Его коварною мечтою
    Лукавый Демон возмущал:
    Он в мыслях, под ночною тьмою,
    Уста невесты целовал.
    Вдруг впереди мелькнули двое,
    И больше - выстрел! - что такое?..
    Привстав на звонких стременах,
    Надвинув на брови папах,
    Отважный князь не молвил слова;
    В руке сверкнул турецкий ствол,
    Нагайка щелк я и, как орел,
    Он кинулся... и выстрел снова!
    И дикий крик и стон глухой
    Промчались в глубине долины -
    Недолго продолжался бой:
    Бежали робкие грузины!
    XII

    Затихло все; теснясь толпой,
    На трупы всадников порой
    Верблюды с ужасом глядели;
    И глухо в тишине степной
    Их колокольчики звенели.
    Разграблен пышный караван;
    И над телами христиан
    Чертит круги ночная птица!
    Не ждет их мирная гробница
    Под слоем монастырских плит,
    Где прах отцов их был зарыт;
    Не придут сестры с матерями,
    Покрыты длинными чадрами,
    С тоской, рыданьем и мольбами,
    На гроб их из далеких мест!
    Зато усердною рукою
    Здесь у дороги, над скалою
    На память водрузится крест;
    И плющ, разросшийся весною,
    Его, ласкаясь, обовьет
    Своею сеткой изумрудной;
    И, своротив с дороги трудной,
    Не раз усталый пешеход
    Под божьей тенью отдохнет...
    XIII

    Несется конь быстрее лани.
    Храпит и рвется, будто к брани;
    То вдруг осадит на скаку,
    Прислушается к ветерку,
    Широко ноздри раздувая;
    То, разом в землю ударяя
    Шипами звонкими копыт,
    Взмахнув растрепанною гривой,
    Вперед без памяти летит.
    На нем есть всадник молчаливый!
    Он бьется на седле порой,
    Припав на гриву головой.
    Уж он не правит поводами,
    Задвинув ноги в стремена,
    И кровь широкими струями
    На чепраке его видна.
    Скакун лихой, ты господина
    Из боя вынес, как стрела,
    Но злая пуля осетина
    Его во мраке догнала!
    XIV

    В семье Гудала плач и стоны,
    Толпится на дворе народ:
    Чей конь примчался запаленный
    И пал на камни у ворот?
    Кто этот всадник бездыханный?
    Хранили след тревоги бранной
    Морщины смуглого чела.
    В крови оружие и платье;
    В последнем бешеном пожатье
    Рука на гриве замерла.
    Недолго жениха младого,
    Невеста, взор твой ожидал:
    Сдержал он княжеское слово,
    На брачный пир он прискакал...
    Увы! но никогда уж снова
    Не сядет на коня лихого!..
    XV

    На беззаботную семью
    Как гром слетела божья кара!
    Упала на постель свою,
    Рыдает бедная Тамара;
    Слеза катится за слезой,
    Грудь высоко и трудно дышит;
    И вот она как будто слышит
    Волшебный голос над собой:
    "Не плачь, дитя! не плачь напрасно!
    Твоя слеза на труп безгласный
    Живой росой не упадет:
    Она лишь взор туманит ясный.
    Ланиты девственные жжет!
    Он далеко, он не узнает,
    Не оценит тоски твоей;
    Небесный свет теперь ласкает
    Бесплотный взор его очей;
    Он слышит райские напевы...
    Что жизни мелочные сны,
    И стон и слезы бедной девы
    Для гостя райской стороны?
    Нет, жребий смертного творенья
    Поверь мне, ангел мой земной,
    Не стоит одного мгновенья
    Твоей печали дорогой!

    На воздушном океане,
    Без руля и без ветрил,
    Тихо плавают в тумане
    Хоры стройные светил;
    Средь полей необозримых
    В небе ходят без следа
    Облаков неуловимых
    Волокнистые стада.
    Час разлуки, час свиданья я
    Им ни радость, ни печаль;
    Им в грядущем нет желанья
    И прошедшего не жаль.
    В день томительный несчастья
    Ты об них лишь вспомяни;
    Будь к земному без участья
    И беспечна, как они!"

    "Лишь только ночь своим покровом
    Верхи Кавказа осенит,
    Лишь только мир, волшебным словом
    Завороженный, замолчит;
    Лишь только ветер над скалою
    Увядшей шевельнет травою,
    И птичка, спрятанная в ней,
    Порхнет во мраке веселей;
    И под лозою виноградной,
    Росу небес глотая жадно,
    Цветок распустится ночной;
    Лишь только месяц золотой
    Из-за горы тихонько встанет
    И на тебя украдкой взглянет, -
    К тебе я стану прилетать;
    Гостить я буду до денницы
    И на шелковые ресницы
    Сны золотые навевать..."
    XVI

    Слова умолкли в отдаленье,
    Вослед за звуком умер звук.
    Она, вскочив, глядит вокруг...
    Невыразимое смятенье
    В ее груди; печаль, испуг,
    Восторга пыл - ничто в сравненье.
    Все чувства в ней кипели вдруг;
    Душа рвала свои оковы,
    Огонь по жилам пробегал,
    И этот голос чудно-новый,
    Ей мнилось, все еще звучал.
    И перед утром сон желанный
    Глаза усталые смежил;
    Но мысль ее он возмутил
    Мечтой пророческой и странной.
    Пришлец туманный и немой,
    Красой блистая неземной,
    К ее склонился изголовью;
    И взор его с такой любовью,
    Так грустно на нее смотрел,
    Как будто он об ней жалел.
    То не был ангел-небожитель.
    Ее божественный хранитель:
    Венец из радужных лучей
    Не украшал его кудрей.
    То не был ада дух ужасный,
    Порочный мученик - о нет!
    Он был похож на вечер ясный:
    Ни день, ни ночь, - ни мрак, ни свет!

    Часть II

    I

    "Отец, отец, оставь угрозы,
    Свою Тамару не брани;
    Я плачу: видишь эти слезы,
    Уже не первые они.
    Напрасно женихи толпою
    Спешат сюда из дальних мест...
    Немало в Грузии невест;
    А мне не быть ничьей женою!..
    О, не брани, отец, меня.
    Ты сам заметил: день от дня
    Я вяну, жертва злой отравы!
    Меня терзает дух лукавый
    Неотразимою мечтой;
    Я гибну, сжалься надо мной!
    Отдай в священную обитель
    Дочь безрассудную свою;
    Там защитит меня спаситель,
    Пред ним тоску мою пролью.
    На свете нет уж мне веселья...
    Святыни миром осеня,
    Пусть примет сумрачная келья,
    Как гроб, заранее меня..."
    II

    И в монастырь уединенный
    Ее родные отвезли,
    И власяницею смиренной
    Грудь молодую облекли.
    Но и в монашеской одежде,
    Как под узорною парчой,
    Все беззаконною мечтой
    В ней сердце билося, как прежде.
    Пред алтарем, при блеске свеч,
    В часы торжественного пенья,
    Знакомая, среди моленья,
    Ей часто слышалася речь.
    Под сводом сумрачного храма
    Знакомый образ иногда
    Скользил без звука и следа
    В тумане легком фимиама;
    Сиял он тихо, как звезда;
    Манил и звал он... но - куда?..
    III

    В прохладе меж двумя холмами
    Таился монастырь святой.
    Чинар и тополей рядами
    Он окружен был - и порой,
    Когда ложилась ночь в ущелье,
    Сквозь них мелькала, в окнах кельи,
    Лампада грешницы младой.
    Кругом, в тени дерев миндальных,
    Где ряд стоит крестов печальных,
    Безмолвных сторожей гробниц;
    Спевались хоры легких птиц.
    По камням прыгали, шумели
    Ключи студеною волной,
    И под нависшею скалой,
    Сливаясь дружески в ущелье,
    Катились дальше, меж кустов,
    Покрытых инеем цветов.
    IV

    На север видны были горы.
    При блеске утренней Авроры,
    Когда синеющий дымок
    Курится в глубине долины,
    И, обращаясь на восток,
    Зовут к молитве муэцины,
    И звучный колокола глас
    Дрожит, обитель пробуждая;
    В торжественный и мирный час,
    Когда грузинка молодая
    С кувшином длинным за водой
    С горы спускается крутой,
    Вершины цепи снеговой
    Светло-лиловою стеной
    На чистом небе рисовались
    И в час заката одевались
    Они румяной пеленой;
    И между них, прорезав тучи,
    Стоял, всех выше головой,
    Казбек, Кавказа царь могучий,
    В чалме и ризе парчевои.
    V

    Но, полно думою преступной,
    Тамары сердце недоступно
    Восторгам чистым. Перед ней
    Весь мир одет угрюмой тенью;
    И все ей в нем предлог мученью -
    И утра луч и мрак ночей.
    Бывало, только ночи сонной
    Прохлада землю обоймет,
    Перед божественной иконой
    Она в безумье упадет
    И плачет; и в ночном молчанье
    Ее тяжелое рыданье
    Тревожит путника вниманье;
    И мыслит он: "То горный дух
    Прикованный в пещере стонет!"
    И чуткий напрягая слух,
    Коня измученного гонит.
    VI

    Тоской и трепетом полна,
    Тамара часто у окна
    Сидит в раздумье одиноком
    И смотрит вдаль прилежным оком,
    И целый день, вздыхая, ждет...
    Ей кто-то шепчет: он придет!
    Недаром сны ее ласкали.
    Недаром он являлся ей.
    С глазами, полными печали,
    И чудной нежностью речей.
    Уж много дней она томится,
    Сама не зная почему;
    Святым захочет ли молиться -
    А сердце молится ему;
    Утомлена борьбой всегдашней,
    Склонится ли на ложе сна:
    Подушка жжет, ей душно, страшно,
    И вся, вскочив, дрожит она;
    Пылают грудь ее и плечи,
    Нет сил дышать, туман в очах,
    Объятья жадно ищут встречи,
    Лобзанья тают на устах...
    .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .
    .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .
    VII

    Вечерней мглы покров воздушный
    Уж холмы Грузии одел.
    Привычке сладостной послушный.
    В обитель Демон прилетел.
    Но долго, долго он не смел
    Святыню мирного приюта
    Нарушить. И была минута,
    Когда казался он готов
    Оставить умысел жестокой.
    Задумчив у стены высокой
    Он бродит: от его шагов
    Без ветра лист в тени трепещет.
    Он поднял взор: ее окно,
    Озарено лампадой, блещет;
    Кого-то ждет она давно!
    И вот средь общего молчанья
    Чингура стройное бряцанье
    И звуки песни раздались;
    И звуки те лились, лились,
    Как слезы, мерно друг за другом;
    И эта песнь была нежна,
    Как будто для земли она
    Была на небе сложена!
    Не ангел ли с забытым другом
    Вновь повидаться захотел,
    Сюда украдкою слетел
    И о былом ему пропел,
    Чтоб усладить его мученье?..
    Тоску любви, ее волненье
    Постигнул Демон в первый раз;
    Он хочет в страхе удалиться...
    Его крыло не шевелится!..
    И, чудо! из померкших глаз
    Слеза тяжелая катится...
    Поныне возле кельи той
    Насквозь прожженный виден камень
    Слезою жаркою, как пламень,
    Нечеловеческой слезой!..
    VIII

    И входит он, любить готовый,
    С душой, открытой для добра,
    И мыслит он, что жизни новой
    Пришла желанная пора.
    Неясный трепет ожиданья,
    Страх неизвестности немой,
    Как будто в первое свиданье
    Спознались с гордою душой.
    То было злое предвещанье!
    Он входит, смотрит - перед ним
    Посланник рая, херувим,
    Хранитель грешницы прекрасной,
    Стоит с блистающим челом
    И от врага с улыбкой ясной
    Приосенил ее крылом;
    И луч божественного света
    Вдруг ослепил нечистый взор,
    И вместо сладкого привета
    Раздался тягостный укор:
    IX

    "Дух беспокойный, дух порочный.
    Кто звал тебя во тьме полночной?
    Твоих поклонников здесь нет,
    Зло не дышало здесь поныне;
    К моей любви, к моей святыне
    Не пролагай преступный след.
    Кто звал тебя?"
    Ему в ответ
    Злой дух коварно усмехнулся;
    Зарделся ревностию взгляд;
    И вновь в душе его проснулся
    Старинной ненависти яд.
    "Она моя! - сказал он грозно, -
    Оставь ее, она моя!
    Явился ты, защитник, поздно,
    И ей, как мне, ты не судья.
    На сердце, полное гордыни,
    Я наложил печать мою;
    Здесь больше нет твоей святыни,
    Здесь я владею и люблю!"
    И Ангел грустными очами
    На жертву бедную взглянул
    И медленно, взмахнув крылами,
    В эфире неба потонул.
    .. .. .. .. .. .. .. . .
    X

    Тамара
    О! кто ты? речь твоя опасна!
    Тебя послал мне ад иль рай?
    Чего ты хочешь?..

    Демон
    Ты прекрасна!

    Тамара
    Но молви, кто ты? отвечай...

    Демон
    Я тот, которому внимала
    Ты в полуночной тишине,
    Чья мысль душе твоей шептала,
    Чью грусть ты смутно отгадала,
    Чей образ видела во сне.
    Я тот, чей взор надежду губит;
    Я тот, кого никто не любит;
    Я бич рабов моих земных,
    Я царь познанья и свободы,
    Я враг небес, я зло природы,
    И, видишь, - я у ног твоих!
    Тебе принес я в умиленье
    Молитву тихую любви,
    Земное первое мученье
    И слезы первые мои.
    О! выслушай - из сожаленья!
    Меня добру и небесам
    Ты возвратить могла бы словом.
    Твоей любви святым покровом
    Одетый, я предстал бы там.
    Как новый ангел в блеске новом;
    О! только выслушай, молю,
    Я раб твой, - я тебя люблю!
    Лишь только я тебя увидел -
    И тайно вдруг возненавидел
    Бессмертие и власть мою.
    Я позавидовал невольно
    Неполной радости земной;
    Не жить, как ты, мне стало больно,
    И страшно - розно жить с тобой.
    В бескровном сердце луч нежданный
    Опять затеплился живей,
    И грусть на дне старинной раны
    Зашевелилася, как змей.
    Что без тебя мне эта вечность?
    Моих владений бесконечность?
    Пустые звучные слова,
    Обширный храм - без божества!

    Тамара
    Оставь меня, о дух лукавый!
    Молчи, не верю я врагу...
    Творец... Увы! я не могу
    Молиться... гибельной отравой
    Мой ум слабеющий объят!
    Послушай, ты меня погубишь;
    Твои слова - огонь и яд...
    Скажи, зачем меня ты любишь!

    Демон
    Зачем, красавица? Увы,
    Не знаю!.. Полон жизни новой,
    С моей преступной головы
    Я гордо снял венец терновый,
    Я все былое бросил в прах:
    Мой рай, мой ад в твоих очах.
    Люблю тебя нездешней страстью,
    Как полюбить не можешь ты:
    Всем упоением, всей властью
    Бессмертной мысли и мечты.
    В душе моей, с начала мира,
    Твой образ был напечатлен,
    Передо мной носился он
    В пустынях вечного эфира.
    Давно тревожа мысль мою,
    Мне имя сладкое звучало;
    Во дни блаженства мне в раю
    Одной тебя недоставало.
    О! если б ты могла понять,
    Какое горькое томленье
    Всю жизнь, века без разделенья
    И наслаждаться и страдать,
    За зло похвал не ожидать,
    Ни за добро вознагражденья;
    Жить для себя, скучать собой
    И этой вечною борьбой
    Без торжества, без примиренья!
    Всегда жалеть и не желать,
    Все знать, все чувствовать, все видеть,
    Стараться все возненавидеть
    И все на свете презирать!..
    Лишь только божие проклятье
    Исполнилось, с того же дня
    Природы жаркие объятья
    Навек остыли для меня;
    Синело предо мной пространство;
    Я видел брачное убранство
    Светил, знакомых мне давно...
    Они текли в венцах из злата;
    Но что же? прежнего собрата
    Не узнавало ни одно.
    Изгнанников, себе подобных,
    Я звать в отчаянии стал.
    Но слов и лиц и взоров злобных,
    Увы! я сам не узнавал.
    И в страхе я, взмахнув крылами,
    Помчался - но куда? зачем?
    Не знаю... прежними друзьями
    Я был отвергнут; как эдем,
    Мир для меня стал глух и нем.
    По вольной прихоти теченья
    Так поврежденная ладья
    Без парусов и без руля
    Плывет, не зная назначенья;
    Так ранней утренней порой
    Отрывок тучи громовой,
    В лазурной вышине чернея,
    Один, нигде пристать не смея,
    Летит без цели и следа,
    Бог весть откуда и куда!
    И я людьми недолго правил.
    Греху недолго их учил,
    Все благородное бесславил,
    И все прекрасное хулил;
    Недолго... пламень чистой веры
    Легко навек я залил в них...
    А стоили ль трудов моих
    Одни глупцы да лицемеры?
    И скрылся я в ущельях гор;
    И стал бродить, как метеор,
    Во мраке полночи глубокой...
    И мчался путник одинокой,
    Обманут близким огоньком,
    И в бездну падая с конем,
    Напрасно звал я и след кровавый
    За ним вился по крутизне...
    Но злобы мрачные забавы
    Недолго нравилися мне!
    В борьбе с могучим ураганом,
    Как часто, подымая прах,
    Одетый молньей и туманом,
    Я шумно мчался в облаках,
    Чтобы в толпе стихий мятежной
    Сердечный ропот заглушить,
    Спастись от думы неизбежной
    И незабвенное забыть!
    Что повесть тягостных лишений,
    Трудов и бед толпы людской
    Грядущих, прошлых поколений,
    Перед минутою одной
    Моих непризнанных мучений?
    Что люди? что их жизнь и труд?
    Они прошли, они пройдут...
    Надежда есть я ждет правый суд:
    Простить он может, хоть осудит!
    Моя ж печаль бессменно тут.
    И ей конца, как мне, не будет;
    И не вздремнуть в могиле ей!
    Она то ластится, как змей,
    То жжет и плещет, будто пламень,
    То давит мысль мою, как камень я
    Надежд погибших и страстей
    Несокрушимый мавзолей!..

    Тамара
    Зачем мне знать твой печали,
    Зачем ты жалуешься мне?
    Ты согрешил...

    Демон
    Против тебя ли?

    Тамара
    Нас могут слышать!..

    Демон
    Мы одне.

    Тамара
    А бог!

    Демон
    На нас не кинет взгляда:
    Он занят небом, не землей!

    Тамара
    А наказанье, муки ада?

    Демон
    Так что ж? Ты будешь там со мной!

    Тамара
    Кто б ни был ты, мой друг случайный, -
    Покой навеки погубя,
    Невольно я с отрадой тайной,
    Страдалец, слушаю тебя.
    Но если речь твоя лукава,
    Но если ты, обман тая...
    О! пощади! Какая слава?
    На что душа тебе моя?
    Ужели небу я дороже
    Всех, не замеченных тобой?
    Они, увы! прекрасны тоже;
    Как здесь, их девственное ложе
    Не смято смертною рукой...
    Нет! дай мне клятву роковую...
    Скажи, - ты видишь: я тоскую;
    Ты видишь женские мечты!
    Невольно страх в душе ласкаешь...
    Но ты все понял, ты все знаешь -
    И сжалишься, конечно, ты!
    Клянися мне... от злых стяжаний
    Отречься ныне дай обет.
    Ужель ни клятв, ни обещаний
    Ненарушимых больше нет?..

    Демон
    Клянусь я первым днем творенья,
    Клянусь его последним днем,
    Клянусь позором преступленья
    И вечной правды торжеством.
    Клянусь паденья горькой мукой,
    Победы краткою мечтой;
    Клянусь свиданием с тобой
    И вновь грозящею разлукой.
    Клянуся сонмищем духов,
    Судьбою братий мне подвластных,
    Мечами ангелов бесстрастных.
    Моих недремлющих врагов;
    Клянуся небом я и адом,
    Земной святыней и тобой,
    Клянусь твоим последним взглядом,
    Твоею первою слезой,
    Незлобных уст твоих дыханьем,
    Волною шелковых кудрей,
    Клянусь блаженством и страданьем.
    Клянусь любовию моей:
    Я отрекся от старой мести,
    Я отрекся от гордых дум;
    Отныне яд коварной лести
    Ничей уж не встревожит ум;
    Хочу я с небом примириться,
    Хочу любить, хочу молиться.
    Хочу я веровать добру.
    Слезой раскаянья сотру
    Я на челе, тебя достойном,
    Следы небесного огня -
    И мир в неведенье спокойном
    Пусть доцветает без меня!
    О! верь мне: я один поныне
    Тебя постиг и оценил:
    Избрав тебя моей святыней,
    Я власть у ног твоих сложил.
    Твоей - любви я жду как дара,
    И вечность дам тебе за миг;
    В любви, как в злобе, верь, Тамара,
    Я неизменен и велик.
    Тебя я, вольный сын эфира,
    Возьму в надзвездные края;
    И будешь ты царицей мира,
    Подруга первая моя;
    Без сожаленья, без участья
    Смотреть на землю станешь ты,
    Где нет ни истинного счастья,
    Ни долговечной красоты,
    Где преступленья лишь да казни,
    Где страсти мелкой только жить;
    Где не умеют без боязни
    Ни ненавидеть, ни любить.
    Иль ты не знаешь, что такое
    Людей минутная любовь?
    Волненье крови молодое, -
    Но дни бегут и стынет кровь!
    Кто устоит против разлуки,
    Соблазна новой красоты,
    Против усталости и скуки
    И своенравия мечты?
    Нет! не тебе, моей подруге,
    Узнай, назначено судьбой
    Увянуть молча в тесном круге
    Ревнивой грубости рабой,
    Средь малодушных и холодных,
    Друзей притворных и врагов,
    Боязней и надежд бесплодных,
    Пустых и тягостных трудов!
    Печально за стеной высокой
    Ты не угаснешь без страстей,
    Среди молитв, равно далеко
    От божества и от людей.
    О нет, прекрасное созданье,
    К иному ты присуждена;
    Тебя иное ждет страданье.
    Иных восторгов глубина;
    Оставь же прежние желанья
    И жалкий свет его судьбе:
    Пучину гордого познанья
    Взамен открою я тебе.
    Толпу духов моих служебных
    Я приведу к твоим стопам;
    Прислужниц легких и волшебных
    Тебе, красавица, я дам;
    И для тебя с звезды восточной
    Сорву венец я золотой;
    Возьму с цветов росы полночной;
    Его усыплю той росой;
    Лучом румяного заката
    Твой стан, как лентой, обовью,
    Дыханьем чистым аромата
    Окрестный воздух напою;
    Всечасно дивною игрою
    Твои слух лелеять буду я;
    Чертоги пышные построю
    Из бирюзы и янтаря;
    Я опущусь на дно морское,
    Я полечу за облака,
    Я дам тебе все, все земное -
    Люби меня!..
    XI

    И он слегка
    Коснулся жаркими устами
    Ее трепещущим губам;
    Соблазна полными речами
    Он отвечал ее мольбам.
    Могучий взор смотрел ей в очи!
    Он жег ее. Во мраке ночи
    Над нею прямо он сверкал,
    Неотразимый, как кинжал.
    Увы! злой дух торжествовал!
    Смертельный яд его лобзанья
    Мгновенно в грудь ее проник.
    Мучительный, ужасный крик
    Ночное возмутил молчанье.
    В нем было все: любовь, страданье.
    Упрек с последнею мольбой
    И безнадежное прощанье -
    Прощанье с жизнью молодой.
    XII

    В то время сторож полуночный,
    Один вокруг стены крутой
    Свершая тихо путь урочный.
    Бродил с чугунною доской,
    И возле кельи девы юной
    Он шаг свой мерный укротил
    И руку над доской чугунной,
    Смутясь душой, остановил.
    И сквозь окрестное молчанье,
    Ему казалось, слышал он
    Двух уст согласное лобзанье,
    Минутный крик и слабый стон.
    И нечестивое сомненье
    Проникло в сердце старика...
    Но пронеслось еще мгновенье,
    И стихло все; издалека
    Лишь дуновенье ветерка
    Роптанье листьев приносило,
    Да с темным берегом уныло
    Шепталась горная река.
    Канон угодника святого
    Спешит он в страхе прочитать,
    Чтоб наважденье духа злого
    От грешной мысли отогнать;
    Крестит дрожащими перстами
    Мечтой взволнованную грудь
    И молча скорыми шагами
    Обычный продолжает путь.
    .. .. .. .. .. .. .. . .
    XIII

    Как пери спящая мила,
    Она в гробу своем лежала,
    Белей и чище покрывала
    Был томный цвет ее чела.
    Навек опущены ресницы...
    Но кто б, о небо! не сказал,
    Что взор под ними лишь дремал
    И, чудный, только ожидал
    Иль поцелуя, иль денницы?
    Но бесполезно луч дневной
    Скользил по ним струей златой,
    Напрасно их в немой печали
    Уста родные целовали....
    Нет! смерти вечную печать
    Ничто не в силах уж сорвать!
    XIV

    Ни разу не был в дни веселья
    Так разноцветен и богат
    Тамары праздничный наряд.
    Цветы родимого ущелья
    (Так древний требует обряд)
    Над нею льют свой аромат
    И, сжаты мертвою рукою.
    Как бы прощаются с землею!
    И ничего в ее лице
    Не намекало о конце
    В пылу страстей и упоенья;
    И были все ее черты
    Исполнены той красоты,
    Как мрамор, чуждой выраженья.
    Лишенной чувства и ума,
    Таинственной, как смерть сама.
    Улыбка странная застыла,
    Мелькнувши по ее устам.
    О многом грустном говорила
    Она внимательным глазам:
    В ней было хладное презренье
    Души, готовой отцвести,
    Последней мысли выраженье,
    Земле беззвучное прости.
    Напрасный отблеск жизни прежней,
    Она была еще мертвей,
    Еще для сердца безнадежней
    Навек угаснувших очей.
    Так в час торжественный заката,
    Когда, растаяв в море злата,
    Уж скрылась колесница дня,
    Снега Кавказа, на мгновенье
    Отлив румяный сохраня,
    Сияют в темном отдаленье.
    Но этот луч полуживой
    В пустыне отблеска не встретит,
    И путь ничей он не осветит
    С своей вершины ледяной!..
    XV

    Толпой соседи и родные
    Уж собрались в печальный путь.
    Терзая локоны седые,
    Безмолвно поражая грудь,
    В последний раз Гудал садится
    На белогривого коня,
    И поезд тронулся. Три дня.
    Три ночи путь их будет длиться:
    Меж старых дедовских костей
    Приют покойный вырыт ей.
    Один из праотцев Гудала,
    Грабитель странников и сел,
    Когда болезнь его сковала
    И час раскаянья пришел,
    Грехов минувших в искупленье
    Построить церковь обещал
    На вышине гранитных скал,
    Где только вьюги слышно пенье,
    Куда лишь коршун залетал.
    И скоро меж снегов Казбека
    Поднялся одинокий храм,
    И кости злого человека
    Вновь успокоилися там;
    И превратилася в кладбище
    Скала, родная облакам:
    Как будто ближе к небесам
    Теплей посмертное жилище?..
    Как будто дальше от людей
    Последний сон не возмутится...
    Напрасно! мертвым не приснится
    Ни грусть, ни радость прошлых дней.
    XVI

    В пространстве синего эфира
    Один из ангелов святых
    Летел на крыльях золотых,
    И душу грешную от мира
    Он нес в объятиях своих.
    И сладкой речью упованья
    Ее сомненья разгонял,
    И след проступка и страданья
    С нее слезами он смывал.
    Издалека уж звуки рая
    К ним доносилися - как вдруг,
    Свободный путь пересекая,
    Взвился из бездны адский дух.
    Он был могущ, как вихорь шумный,
    Блистал, как молнии струя,
    И гордо в дерзости безумной
    Он говорит: "Она моя!"

    К груди хранительной прижалась,
    Молитвой ужас заглуша,
    Тамары грешная душа -
    Судьба грядущего решалась,
    Пред нею снова он стоял,
    Но, боже! - кто б его узнал?
    Каким смотрел он злобным взглядом,
    Как полон был смертельным ядом
    Вражды, не знающей конца, -
    И веяло могильным хладом
    От неподвижного лица.
    "Исчезни, мрачный дух сомненья! -
    Посланник неба отвечал: -
    Довольно ты торжествовал;
    Но час суда теперь настал -
    И благо божие решенье!
    Дни испытания прошли;
    С одеждой бренною земли
    Оковы зла с нее ниспали.
    Узнай! давно ее мы ждали!
    Ее душа была из тех,
    Которых жизнь - одно мгновенье
    Невыносимого мученья,
    Недосягаемых утех:
    Творец из лучшего эфира
    Соткал живые струны их,
    Они не созданы для мира,
    И мир был создан не для них!
    Ценой жестокой искупила
    Она сомнения свои...
    Она страдала и любила -
    И рай открылся для любви!"

    И Ангел строгими очами
    На искусителя взглянул
    И, радостно взмахнув крылами,
    В сиянье неба потонул.
    И проклял Демон побежденный
    Мечты безумные свой,
    И вновь остался он, надменный,
    Один, как прежде, во вселенной
    Без упованья и любви!..

    На склоне каменной горы
    Над Койшаурскою долиной
    Еще стоят до сей поры
    Зубцы развалины старинной.
    Рассказов, страшных для детей,
    О них еще преданья полны...
    Как призрак, памятник безмолвный,
    Свидетель тех волшебных дней.
    Между деревьями чернеет.
    Внизу рассыпался аул.
    Земля цветет и зеленеет;
    И голосов нестройный гул
    Теряется, и караваны
    Идут, звеня, издалека,
    И, низвергаясь сквозь туманы,
    Блестит и пенится река.
    И жизнью вечно молодою.
    Прохладой, солнцем и весною
    Природа тешится шутя,
    Как беззаботная дитя.

    Но грустен замок, отслуживший
    Года во очередь свою,
    Как бедный старец, переживший
    Друзей и милую семью.
    И только ждут луны восхода
    Его незримые жильцы:
    Тогда им праздник и свобода!
    Жужжат, бегут во все концы.
    Седой паук, отшельник новый,
    Прядет сетей своих основы;
    Зеленых ящериц семья
    На кровле весело играет;
    И осторожная змея
    Из темной щели выползает
    На плиту старого крыльца,
    То вдруг совьется в три кольца,
    То ляжет длинной полосою
    И блещет, как булатный меч,
    Забытый в поле давних сеч,
    Ненужный падшему герою!..
    Все дико; нет нигде следов
    Минувших лет: рука веков
    Прилежно, долго их сметала,
    И не напомнит ничего
    О славном имени Гудала,
    О милой дочери его!

    Но церковь на крутой вершине,
    Где взяты кости их землей,
    Хранима властию святой,
    Видна меж туч еще поныне.
    И у ворот ее стоят
    На страже черные граниты,
    Плащами снежными покрыты;
    И на груди их вместо лат
    Льды вековечные горят.
    Обвалов сонные громады
    С уступов, будто водопады,
    Морозом схваченные вдруг,
    Висят, нахмурившись, вокруг.
    И там метель дозором ходит,
    Сдувая пыль со стен седых,
    То песню долгую заводит,
    То окликает часовых;
    Услыша вести в отдаленье
    О чудном храме, в той стране,
    С востока облака одне
    Спешат толпой на поклоненье;
    Но над семьей могильных плит
    Давно никто уж не грустит.
    Скала угрюмого Казбека
    Добычу жадно сторожит,
    И вечный ропот человека
    Их вечный мир не возмутит.

    1839

    Аул Бастунджи

    ПОСВЯЩЕНЬЕ

    1

    Тебе, Кавказ, - суровый царь земли -
    Я снова посвящаю стих небрежной:
    Как сына ты его благослови
    И осени вершиной белоснежной!
    От ранних лет кипит в моей крови
    Твой жар и бурь твоих порыв мятежной;
    На севере в стране тебе чужой
    Я сердцем твой, - всегда и всюду твой!...
    2

    Твоих вершин зубчатые хребты
    Меня носили в царстве урагана,
    И принимал меня лелея ты
    В объятия из синего тумана.
    И я глядел в восторге с высоты,
    И подо мной как остов великана,
    В степи обросший мохом и травой,
    Лежали горы грудой вековой.
    3

    Над детской головой моей венцом
    Свивались облака твои седые; -

    Когда по ним катался гром,
    И пробудясь от сна, как часовые,
    Пещеры откликалися кругом,
    Я понимал их звуки роковые,
    Я в край надзвездный пылкою душой
    Летал на колеснице громовой!...
    4

    Моей души не понял мир - ему
    Души не надо. В мрак ее глубокой
    Как вечности таинственную тьму
    Ничье живое не проникнет око.
    И в ней-то недоступные уму
    Живут воспоминанья о далекой
    Святой земле... ни свет, ни шум земной
    Их не убьет... я твой! я всюду твой!...

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    I

    Между Машуком и Бешту, назад
    Тому лет тридцать, был аул, горами
    Закрыт от бурь и вольностью богат. -
    Его уж нет. Кудрявыми кустами
    Покрыто поле: дикий виноград
    Цепляясь вьется длинными хвостами
    Вокруг камней, покрытых сединой,
    С вершин соседних сброшенных грозой!...
    II

    Ни бранный шум, ни песня молодой
    Черкешенки уж там не слышны боле;
    И в знойный, летний день табун степной
    Без стражи ходит там, один, по воле;
    И без оглядки с пикой за спиной
    Донской казак въезжает в это поле;
    И безопасно в небесах орел,
    Чертя круги, глядит на тихий дол.
    III

    И там, когда вечерняя заря
    Бледнеющим румянцем одевает
    Вершины гор, - пустынная змея
    Из-под камней резвяся выползает;
    На ней рябая блещет чешуя
    Серебряным отливом, как блистает
    Разбитый меч, оставленный бойцом,
    В густой траве на поле роковом.
    IV

    Сгорел аул - и слух об нем исчез.
    Его сыны рассыпаны в чужбине....
    Лишь пред огнем, в туманный день, черкес
    Порой об нем рассказывает ныне
    При малых детях. - И чужих небес
    Питомец, проезжая по пустыне,
    Напрасно молвит казаку: "скажи,
    "Не знаешь ли аула Бастунджи?"
    V

    В ауле том без ближних и друзей
    Когда-то жили два родные брата,
    И в Пятигорье не было грозней
    И не было отважней Ак-булата.
    Меньшой был слаб и нежен с юных дней,
    Как цвет весенний под лучом заката!
    Чуждался битв и крови он и зла,
    Но искра в нем таилась... и ждала -...
    VI

    Отец их был убит в чужом краю,
    А мать Селим убил своим рожденьем,
    И хоть невинный начал жизнь свою,
    Как многие кончают, преступленьем!
    Он душу не обрадовал ничью,
    Он никому не мог быть утешеньем;
    Когда он в первый раз открыл глаза,
    Его улыбку встретила гроза!....
    VII

    Он рос один... по воле, без забот,
    Как птичка, меж землей и небесами!
    Блуждая с детства средь родных высот,
    Привык он тучи видеть под ногами,
    А над собой один безбрежный свод;
    Порой в степи застигнутый мечтами
    Один сидел до поздней ночи он,
    И вкруг него летал чудесный сон.
    VIII

    И земляки - зачем? то знает бог -
    Чуждались их беседы; особливо
    Паслись их кони... и за их порог
    Переступали люди боязливо;
    И даже молодой Селим не мог,
    Свой тонкий стан высокий и красивый
    В бешмет шелковый праздничный одев,
    Привлечь одной улыбки гордых дев.
    IX

    Сбиралась ли ватага удальцов
    Отбить табун, иль бранною забавой
    Потешиться... оставя бедный кров,
    Им вслед, с усмешкой горькой и лукавой,
    Смотрели братья, сумрачны, без слов,
    Как смотрит облак иногда двуглавой,
    Засев меж скал, на светлый бег луны,
    Один, исполнен грозной тишины.
    X

    Дивились все взаимной их любви,
    И не любил никто их... оттого ли,
    Что никому они дела свои
    Не поверяли, и надменной воли
    Склонить пред чуждой волей не могли?
    Не знаю, - тайна их угрюмой доли
    Темнее строк, начертанных рукой
    Прохожего, на плите гробовой...
    XI

    Была их сакля меньше всех других,
    И с плоской кровли мох висел зеленой.
    Рядком блистали на стенах простых
    Аркан, седло с насечкой вороненой,
    Два башлыка, две шашки боевых,
    Да два ружья, которых ствол гранёный,
    Едва прикрытый шерстяным чехлом,
    Был закопчён в дыму пороховом.
    XII

    Однажды....... Акбулата ждал Селим
    С охоты. Было поздно. На долину
    Туман ложился как прозрачный дым;
    И сквозь него, прорезав половину
    Косматых скал, как буркою густым
    Одетых мраком, дикую картину
    Родной земли и неба красоту
    Обозревал задумчивый Бешту.
    XIII

    Вдали тянулись розовой стеной,
    Прощаясь с солнцем, горы снеговые;
    Машук, склоняся лысой головой,
    Через струи Подкумка голубые,
    Казалось, думал тяжкою стопой
    Перешагнуть в поместия чужие.
    С мечети слез мулла: аул дремал...
    Лишь в крайней сакле огонек блистал.
    XIV

    И ждет Селим - сидит он час и два,
    Гуляя в поле, горный ветер плачет,
    И под окном колышется трава
    Но чу! далекий топот.... кто-то скачет..
    Примчался; фыркнул конь, заржал.. Сперва
    Спрыгнул один, потом другой.... что это значит?
    То не сайгак, не волк, не зверь лесной!
    Он прискакал с добычею иной.
    XV

    И в саклю входит Акбулат,
    Самодовольно взорами сверкая.
    Селим к нему: "Ты загулялся, брат!
    "Я чай, с тобой не дичь одна лесная."
    И любопытно он взглянул назад,
    И видит он: черкешенка младая
    Стоит в дверях, мила как херувим;
    И побледнел невольно мой Селим.
    XVI

    И в нем, как будто пробудясь от сна,
    Зашевелилось сладостное что-то. -
    - "Люби ее! она моя жена!"
    Сказал тогда Селиму брат. "Охотой
    Родной аул покинула она.
    Наш бедный дом храним ее заботой
    Отныне будет. - Зара! вот моя
    Отчизна, все богатство, вся семья!..."
    XVII

    И Зара улыбнулась, и уста
    Хотели вымолвить слова привета,
    Но замерли. - Вдоль по челу мечта
    Промчалась тенью. По словам поэта,
    Казалось, вся она была слита,
    Как гурии, из сумрака и света;
    Белей и чище ранних облаков
    Являлась грудь, поднявшая покров;
    XVIII

    Черны глаза у серны молодой,
    Но у нее глаза чернее были;
    Сквозь тень ресниц, исполнены душой,
    Они блаженством сердцу говорили!
    Высокий стан искусною рукой
    Был стройно перетянут без усилий;
    Сквозь черный шелк витого кушака
    Блистало серебро исподтишка.
    XIX

    Змеились косы на плечах младых,
    Оплетены тесьмою золотою;
    И мрамор плеч, белея из-под них,
    Был разрисован жилкой голубою.
    Она была прекрасна в этот миг,
    Прекрасна вольной дикой простотою,
    Как южный плод румяный, золотой,
    Обрызганный душистою росой.
    XX

    Селим смотрел. Высоко билось в нем
    Встревоженное сердце чем-то новым.
    Как сладко, страстно пламенным челом
    Прилег бы он к грудям ее перловым!
    Он вздрогнул, вышел... сумрачен лицом,
    Кинжал рукою стиснув. - На шелковом
    Ковре лениво Акбулат лежал,
    Курил и думал..... о! когда б он знал!....
    XXI

    Промчался день, другой... и много дней;
    Они живут как прежде нелюдимо.
    Но раз... шумела буря. Все черней
    Утесы становились. С воем мимо,
    Подобно стае скачущих зверей,
    Толпою разных жадных псов гонимой.
    Неслися друг за другом облака,
    Косматые, как перья шишака.
    XXII

    Очами Акбулат их провожал
    Задумчиво с порога сакли бедной.
    Вдруг шорох: он глядит... пред ним стоял
    Селим, без шапки, пасмурный и бледный;
    На поясе звеня висел кинжал,
    Рука блуждала по оправе медной;
    Слова кипели смутно на устах,
    Как бьется пена в тесных берегах.
    XXIII

    И юноше с участием живым
    Он молвил: "Что с тобой? - не понимаю!
    Скажи!" - "Я гибну!" отвечал Селим,
    Сверкая мутным взором: "я страдаю!...
    ... Одною думой день и ночь томим!
    Я гибну!... ты ревнив, ты вспыльчив:
    знаю!

    Безумца не захочешь ты спасти.....
    Так, я виновен.... но, прости!... прости!...."
    XXIV

    - Скажи, тебя обидел кто-нибудь? -
    Обиду злобы кровью смыть могу я!
    Иль конь пропал? - Забудь об нем, забудь...
    В горах коня красивее найду я!..
    Иль от любви твоя пылает грудь?
    И чуждой девы хочешь поцелуя?...
    Ее увезть легко во тьме ночной...
    Она твоя!.. но молви: что с тобой? -
    XXV

    - "Легко спросить... но тяжко рассказать
    И чувствовать!.. Молился я пророку,
    Чтоб ангелам велел он ниспослать
    Хоть каплю влаги пламенному оку!...
    Ты видишь: есть ли слезы?... О! не трать
    Молитв напрасных... к яркому востоку
    И западу взывал я... но в моей
    Душе все шевелится грусть, как змей!...
    XXVI

    "Я проклял небо - оседлал коня;
    Пустился в степь. Без цели мы блуждали,
    Не различал ни ночи я, ни дня...
    Но вслед за мной мечты мои скакали!
    Я гибну, брат!... пойми, спаси меня!
    Твоя душа не крепче бранной стали;..

    Когда я был ребенком, ты любил
    Ребенка.... помнишь это? иль забыл?...
    XXVII

    "Послушай!... бурно молодость во мне
    Кипит как жаркий ключ в скалах Машука!
    Но ты, - в твоей суровой седине
    Видна усталость жизни, лень и скука.
    Пускай летать ты можешь на коне,
    Звенящую стрелу бросать из лука,
    Догнать оленя и врага сразить...
    Но... так, как я, не можешь ты любить!..
    XXVIII

    "Не можешь ты безмолвно целый час
    Смотреть на взор живой, но безответный,
    И утопать в сияньи милых глаз,
    Тая в груди, как месть, огонь заветный!
    Обнявши Зару, я видал не раз,
    Как ты томился скукою приметной.....
    Я б отдал жизнь за поцелуй такой,
    И... если б мог, не пожалел другой!..." -
    XXIX

    Как облака, висящие над ним,
    Стал мрачен лик суровый Акбулата.
    Дрожь пробежала по усам седым,
    Взор покраснел как зарево заката.
    - "Что произнесть решился ты, Селим!" -
    Воскликнул он. - Селим не слушал брата.
    Как бедный раб он пал к его ногам,
    И волю дал страданью и мольбам. -
    XXX

    "Ты видишь: я погиб! -... спасенья нет...
    Отчаянье, любовь..... везде! повсюду!...
    О! ради прежней дружбы... прежних лет...
    Отдай мне Зару!... уступи!... я буду

    Твоим рабом... послушай: сжалься?... нет,
    Нет!... ты меня как ветхую посуду
    С презреньем гордым кинешь за порог......
    Но, видишь: вот кинжал! - а там: есть бог!..
    XXXI

    "Когда б хотел, я б мог давно, поверь,
    Упиться счастьем, презреть все святое!
    Но я подумал: нет! как лютый зверь
    Он растерзает сердце молодое! -
    И вот пришло раскаянье теперь,
    Пришло - но поздно! я ошибся вдвое,
    Я, как глупец, остался на земли,
    Один, один... без дружбы и любви!...
    XXXII

    "Что медлить: я готов - не размышляй!
    Один удар - и мы спокойны оба.
    Увы! минута с ней - небесный рай!
    Жизнь без нее - скучней, страшнее гроба! -
    Я здесь, у ног твоих.... решись, иль знай:
    Любовь хитрей, чем ревность или злоба;
    Я вырву Зару из твоих когтей;
    Она моя - и быть должна моей!" -
    XXXIII

    Умолк. Бледней снегов был нежный лик,
    В очах дрожали слезы исступленья;
    Меж губ слова слились в невнятный крик,
    Мучительный, ужасный..... сожаленье
    Угрюмый брат почувствовал на миг: -
    - "Пройдет, сказал он, время заблужденья!
    Есть много звезд: одна другой светлей;
    Красавиц много без жены моей!....
    XXXIV

    - "Что дал мне бог, того не уступлю;
    А что сказал я, то исполню свято.

    Пророк зрит мысль, и слышит речь мою!
    Меня не тронут ни мольбы, ни злато!...
    Прощай... но если! если..." - "Я люблю,
    Люблю ее!" сказал Селим, объятый
    Тоской и злобой: "я просил, скорбел...
    Ты не хотел!.... так помни ж: не хотел!"
    XXXV

    Его уста скривил холодный смех;
    Он продолжал: "Все кончено отныне!
    Нет для меня ни дружбы ни утех!...
    .....Благодарю тебя!... ты, как об сыне,
    Об юности моей пекся: сказать не грех....
    По воле нежил ты цветок в пустыне,
    По воле оборвал его листы.....
    Я буду помнить - помни только ты!......"
    XXXVI

    Он отвернулся и исчез как тень.
    Стоял недвижим Акбулат смущенный,
    Мрачней, чем громом опаленный пень. -
    Шумела буря. Ветром наклоненный
    Скрипел полуразрушенный плетень;
    Да иногда грозою заглушенный
    Из бедной сакли раздавался вдруг
    Беспечной, нежной, вольной песни звук!..
    XXXVII

    Так, иногда, одна в степи чужой
    Залётная певица, птичка юга,
    Поет на ветке дикой и сухой,
    Когда вокруг шумит, бушует вьюга. -
    И путник внемлет с тайною тоской,
    И думает: то верно голос друга!
    Его душа, живущая в раю,
    Сошла печаль приветствовать мою!........
    XXXVIII

    .......Селим седлает верного коня,
    Гребенкой медной гриву разбирая;

    Кубанскою оправою звеня,
    Уздечка блещет; крепко обвивая
    Седло с конем, сцепились два ремня.
    Стремёна ровны; плетка шелковая
    На арчаге мотается. Храпит,
    Косится конь... пора, садись, джигид.
    XXXIX

    Горяч и статен конь твой вороной!
    Как красный угль его сверкает око!
    Нога стройна, косматый хвост трубой;
    И лоснится хребет его высокой,
    Как черный камень, сглаженный волной!
    Как саранча, легко в степи широкой
    Порхает он под легким седоком,
    И голос твой давно ему знаком!...
    XL

    И молча на коня вскочил Селим;
    Нагайкою махнул, привстал немного
    На стременах.... затрепетал под ним
    И захрапел товарищ быстроногой!
    Скачёк, другой.... ноздрями пар как дым...
    И полетел знакомою дорогой,
    Как пыльный лист, оторванный грозой,
    Летит крутясь по степи голубой!...
    XLI

    Размашисто скакал он; и кремни,
    Как брызги рассыпаяся, трещали
    Под звонкими копытами. Они
    Сырую землю мерно поражали;
    И долго вслед ущелия одни
    Друг другу звук передавали,
    Пока вдали, мгновенный, как Симун,
    Не скрылся всадник и его скакун...
    XLII

    Как дух изгнанья, быстро он исчез
    За пеленой волнистого тумана!..

    У табуна сторожевой черкес,
    Дивяся, долго вслед ему с кургана
    Смотрел и думал: "много есть чудес!...
    Велик аллах!... ужасна власть шайтана! -
    Кто скажет мне, что этого коня
    Хозяин мрачный сын земли, как я?" -

    ГЛАВА ВТОРАЯ

    I

    Меж виноградных лоз нагорный ключ
    От мирного аула недалеко
    Бежал по камням, светел и гремуч.
    Небес восточных голубое око
    Гляделось в нем; и плавал жаркий луч
    В его волне студёной и глубокой;
    И мелкий дождь серебряных цветов
    В него с прибрежных сыпался дерев.
    II

    Вот мирный час, когда на водопой
    Бежит к потоку серн пугливых стая,
    Шумя по листьям и траве густой.
    Вот час, когда черкешенка младая
    Идет купаться тайною тропой.
    Нагую кожу в воду погружая,
    Она дрожит, смеется... и вокруг
    Кидает взгляд, где дышит страсть и юг!
    III

    Не бойся, Зара! - всюду тишина;
    Присядь на камень, сбрось покров узорный!
    Вода в ручье прозрачна, холодна;
    Смирит волненье груди непокорной,
    И освежит твой смуглый стан она.
    Но, чу!.. постой!.. чей это шаг проворной
    Не в добрый час раздался меж кустов?...
    Святой пророк! - скорей, где твой покров?...
    IV

    Но сильно чья-то жаркая рука
    Хватает руку Зары. Страстен, молод
    Огонь руки сей!... Сакля далека...
    Что делать? - В грудь ее смертельный холод
    Проник, как пуля меткого стрелка,
    И сердце громко билось в ней как молот! -
    - "Селим, ты здесь? - злой дух тебя принес!
    Зачем пришел ты?" - "Я?... какой вопрос!" -
    V

    - "Селим!... о!.. я погибла!.." - "Может быть;
    Так что ж!" - "Ужель! ни капли сожаленья!
    Чего ты хочешь?" - "Я хочу любить!
    Хочу! - ты видишь: краткие мученья
    Меня уж изменили... скучно жить
    Как зверю, одному.... часам терпенья
    Настал последний срок! - я снова здесь.
    Я твой: навек, душой и телом: - весь! -
    VI

    "Я знал, что ваш пророк - не мой пророк,
    Что люди мне - чужие, а не братья;
    И странствовал в пустыне одинок
    И сумрачен, как див, дитя проклятья! -
    Без страху я давно б в могилу слег;
    Но холодны сырой земли объятья....
    Ах! я мечтал хоть миг один заснуть,
    Мою главу склонив к тебе на грудь!...
    VII

    "Беги со мной!... оставь свой бедный дом.
    Я молод, свеж - твой муж: старик суровый!
    Решись, спеши: мне тайный путь знаком;
    Мое ружье верней стрелы громовой;
    Кинжал мой блещет гибельным лучом;
    Моя рука быстрей, чем взгляд и слово; -
    И у меня жилище есть в горах,
    Где отыскать нас может лишь аллах! -
    VIII

    "Мой дом изрыт в расселинах скалы:
    В нем до меня два барса дружно жили. -
    Узнав пришельца, голодны и злы,
    Они, воспрянув, бросились, завыли...
    Я их убил - и в тот же день орлы
    Кровавые их кости растащили;
    И кожи их у входа, по бокам,
    Висят, как тени, в страх другим зверям. -
    IX

    "Там ложе есть из моха и цветов,
    Там есть родник, меж ка?мней иссеченный;
    Его питает влага облаков,
    И брызжет он журча струёю пленной.
    Беги со мной!... никто твоих следов
    Не различит в степи, мой друг бесценный!
    И только месяц с солнцем золотым
    Узнают, как и кто тобой любим!...."
    X

    Обнявши стан ее полунагой,
    Едва дыша, склонился к ней устами,
    Он ждал ответа с страхом и тоской: -
    Она молчала - шаткими ветвями
    Шумел над ними ветер полевой,
    И тени листьев темными рядами
    Бродили по челу ее: - она,
    Как мраморный кумир, была бледна. -
    XI

    - "Решись же, Зара: ждать я не могу!...
    - - Ты побледнела?... что такое? - слезы?
    Но разве здесь ты предана врагу?
    Иль речь любви похожа на угрозы?
    Иль ты меня не любишь? - нет! я лгу...
    Твои уста нежней иранской розы:
    Они не могут это произнесть!...
    Пусть нет в тебе любви... но жалость есть!
    XII

    "О, как я был бы счастлив, как богат,
    Под звездами аллы?, один с тобою!..
    Скажи: тебя не любит Акбулат?
    Он зол, ревнив, он пасмурен душою,
    И речь его хладнее, чем булат?...
    Он для тебя постыл.... беги со мною....
    Но, ты качаешь молча головой.. -
    Не он тобой любим!!.... но кто ж другой?
    XIII

    "Скорей: откуда? где он? - назови -
    Я вытвержу зловещее названье...
    Я обниму как брата - и в крови
    Запечатлею братское лобзанье.
    Кто ж он, счастливый царь твоей любви?
    Пускай придет, дразнить мое страданье,
    При мне тебя и нежить и ласкать....
    Я рад смотреть, клянусь... и рад молчать!..."
    XIV

    И он склонил мятежную главу,
    И он закрыл лицо свое руками,
    И видно было ей, как на траву
    Упали две слезы двумя звездами.
    Без смысла и без звука, на яву,
    Как бы во сне, он шевелил устами
    И наконец припал к земле сырой,
    Как та земля и хладный и немой.
    XV

    Ей стало жаль;.. она сказала вдруг: -
    "Не плачь!... ужасен вид твоей печали!
    Отец мой был великий воин: - юг
    И север и восток об нем слыхали.
    Он был свирепый враг, но верный друг,
    И низкой лжи уста его не знали....
    Я дочь его, и честь его храню: -
    Умру, погибну - но, не изменю!...
    XVI

    - "Оставь меня! Я счастлива с другим!" -
    - "Неправда!" - Я люблю его! - "Конечно!!!
    Он мой злодей, мой враг!!" - Селим! Селим!
    Кто ж виноват? - "Он прав?" - Ужели вечно
    Не примиритесь вы? - "Мириться? с ним?
    Да кто же я, чтоб злобой скоротечной
    Дразнить людей и небо!" - Ты жесток! -
    - "Как быть? - такую душу дал мне рок!"
    XVII

    "Прощай! - уж поздно! Бог рассудит нас! -
    Но если я с тобой увижусь снова,
    То это будет - знай - в последний раз!..." -
    - Он тихо встал, - и более ни слова -
    И тихо удалился. - День угас;
    Лишь бледный луч из-за Бешту крутова
    Едва светил прощальною струёй
    На бледный лик черкешенки младой!
    XVIII

    Селим не возвращался. - Акбулат
    Спокоен. Он не видит, что порою
    Его жены доселе ясный взгляд
    Туманится невольною слезою. -
    Вот, раз, с охоты ехал он назад:
    Аул дремал в тени таясь от зною;
    С мечети божей лишь мулла седой
    Ему смеясь кивает головой; -
    XIX

    И говорит: - "Куда спешишь, мой сын!
    Не лучше ли гулять в широком поле?
    Черкес прямой - всегда, везде один,
    И служит только родине да воле!
    Черкес земле и небу господин,
    И чуждый враг ему не страшен боле;
    Но, если б он послушался меня,
    Жену бы кинул - а купил коня! -"
    XX

    - "Молись себе пророку, злой мулла,
    И не мешайся так в дела чужие.
    Твой верен глаз - моя верней стрела:
    За весь табун твой не отдам жены я!" -
    - И тот в ответ: "Я не желаю зла,
    Но вспомнишь ты слова мои простые!" -
    Смутился Акбулат - потупил взор
    И скачет он скорей к себе на двор...
    XXI

    С дрожащим сердцем в саклю входит он,
    Глядит: на ложе смятом и разрытом
    Кинжал знакомый блещет без ножон. -
    Любимый конь не ржет, не бьет копытом,
    Нейдёт навстречу Зара: мертвый сон
    Повсюду. Лишь на очаге забытом
    Сверкает пламень. - Он не взвидел дня: -
    Нет ни жены! - ни лучшего коня!!!..
    XXII

    Без сил, без дум, недвижим, как мертвец,
    Пронзенный сзади пулею несмелой,
    С открытым взором встретивший конец,
    Присел он на порог - и что кипело
    В его груди, то знает лишь творец! -
    Часы бежали. Небо потемнело;
    С росой на землю пала тишина;
    Из туч косматых прянула луна.
    XXIII

    Бледней луны сидел он недвижим.
    Вдруг слышен топот: все ясней, яснее,
    Вот мчится в поле конь. - Как легкий дым
    Волною грива хлещет вдоль по шее;
    И вьется что-то белое над ним
    Как покрывало..... Конь летит быстрее...
    Знакомый конь!.. вот близко, прискакал...
    Но вдруг затрясся, захрипел - и пал.
    XXIV

    Издохший конь недвижимо лежит,
    На нем колеблясь блещет покрывало;
    Черкесской пулей тонкий холст пробит:
    Кровь запеклась на нём струею алой! -
    К коню в смущеньи Акбулат бежит;
    Лицо надеждой снова заблистало: -
    "Спасибо, друг, - не позабыл меня!"
    - И гладит он издохшего коня.
    XXV

    И покрывала белого конец
    Нетерпеливой поднял он рукою;
    Склонился - месяц светит: о творец,
    Чей бледный труп он видит пред собою? -
    Глубоко в грудь, как скорпион, свинец
    Впился, насытясь кровью молодою;
    Ремень, обвивший нежный стан кругом,
    К седлу надежным прикреплён узлом.
    XXVI

    Как ранний снег бела и холодна,
    Бесчувственно рука ее лежала,
    Обрызганная кровью... и луна
    По гладкому челу, скользя, играла.
    С бесцветных уст, как слабый призрак сна,
    Последняя улыбка исчезала;
    И опустясь ресницы бахромой
    Бездушный взор таили под собой.
    XXVII

    Узнал ли ты, несчастный Акбулат,
    Свою жену, подругу жизни старой?
    Чей сладкий голос, чей веселый взгляд
    Был одарён неведомою чарой,
    Пленял тебя лишь день тому назад?..
    - Все понял он - стоит над мертвой Зарой;

    Терзает грудь и рвет одежды он,
    Зовет ее - но, крепок мертвых сон!
    ...................................
    ...................................
    1

    Да упадет проклятие людей
    На жизнь Селима. Пусть в степи палящей
    От глаз его сокроется ручей.
    Пускай булат руке его дрожащей
    Изменит в битве; и в кругу друзей
    Тоска туманит взор его блестящий;
    Пускай, один бродя во тьме ночной,
    Он чей-то шаг все слышит за собой.
    2

    Да упадет проклятие аллы?
    На голову убийцы молодова;
    Пускай умрет не в битве - от стрелы
    Неведомой разбойника ночнова,
    И полумертвый на хребте скалы
    Три ночи и три дня лежит без крова;
    Пусть зной палит и бьет его гроза
    И хищный коршун выклюет глаза!
    3

    Когда придет, покинув выси гор,
    Его душа к обещанному раю,
    Пускай пророк свой отворотит взор
    И грозно молвит: "я тебя не знаю!"
    Тогда, поняв язвительный укор,
    Воскликнет он: прости мне! умоляю!..
    И снова скажет грешнику пророк:
    "Ты был жесток - и я с тобой жесток!"
    XXVIII

    - И в ту же ночь за час перед зарёй
    С мечети грянул вещий звук набата.
    Народ сбежался: - как маяк ночной
    Пылала ярко сакля Акбулата.

    Вокруг нее огонь вился змеёй,
    Кидая к небу с треском искры злата;
    И чей-то смех мучительный и злой
    Сквозь дым и пламя вылетал порой.
    XXIX

    И ниц упал испуганный народ.
    "Молитесь, дети! - это смех шайтана!"
    Сказал мулла таинственно - и вот
    Какой-то тёмный стих из алкорана
    Запел он громко. - Но огонь ревет
    И мечется сильнее урагана,
    И не внимая жалобным мольбам,
    Расходится по крышам и стенам.
    XXX

    И зарево на дальних высотах
    Трепещущим румянцем отразилось;
    И серна гор, лежавшая в кустах,
    Послышав крик, вздрогну?ла, пробудилась.
    Её невольно обнял тайный страх:
    Стряхнув с себя росу, она пустилась;...
    И спавшие под сению скалы
    Взвилися с криком дикие орлы.
    XXXI

    Сгорел Аул - и слух об нем исчез:
    Его сыны рассыпаны в чужбине. -
    Лишь иногда в туманный день черкес
    Об нём, вздохнув, рассказывает ныне
    При малых детях. - И чужих небес
    Питомец, проезжая по пустыне,
    Напрасно молвит казаку: "скажи,
    Не знаешь ли аула Бастунджи?.."

    1833-1834

    Измаил-Бей


    Опять явилось вдохновенье
    Душе безжизненной моей
    И превращает в песнопенье
    Тоску, развалину страстей.
    Так, посреди чужих степей,
    Подруг внимательных не зная,
    Прекрасный путник, птичка рая
    Сидит на дереве сухом,
    Блестя лазоревым крылом.
    Пускай ревет, бушует вьюга -
    Она поет лишь об одном,
    Она поет о солнце юга!..

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


    So moved on earth Circassia’s daughter,
    The loveliest bird of Franguestan!

    «The Giaour». Byron
    1

    Приветствую тебя, Кавказ седой!
    Твоим горам я путник не чужой:
    Они меня в младенчестве носили
    И к небесам пустыни приучили.
    И долго мне мечталось с этих пор
    Всё небо юга да утесы гор.

    Прекрасен ты, суровый край свободы,
    И вы, престолы вечные природы,
    Когда, как дым синея, облака
    Под вечер к вам летят издалека,
    Над вами вьются, шепчутся, как тени,
    Как над главой огромных привидений
    Колеблемые перья, - и луна
    По синим сводам странствует одна.
    2

    Как я любил, Кавказ мой величавый,
    Твоих сынов воинственные нравы,
    Твоих небес прозрачную лазурь
    И чудный вой мгновенных, громких бурь,
    Когда пещеры и холмы крутые
    Как стражи окликаются ночные;
    И вдруг проглянет солнце, и поток
    Озолотится, и степной цветок,
    Душистую головку поднимая,
    Блистает, как цветы небес и рая...
    В вечерний час дождливых облаков
    Я наблюдал разодранный покров;
    Лиловые, с багряными краями,
    Одни еще грозят, и над скалами
    Волшебный замок, чудо древних дней,
    Растет в минуту, но еще скорей
    Его рассеет ветра дуновенье!
    Так прерывает резкий звук цепей
    Преступного страдальца сновиденье,
    Когда он зрит холмы своих полей...
    Меж тем белей, чем горы снеговые,
    Идут на запад облака другие
    И, проводивши день, теснятся в ряд,
    Друг через друга светлые глядят
    Так весело, так пышно и беспечно,
    Как будто жить и нравиться им вечно!..
    3

    И дики тех ущелий племена,
    Им бог - свобода, их закон - война,
    Они растут среди разбоев тайных,

    Жестоких дел и дел необычайных;
    Там в колыбели песни матерей
    Пугают русским именем детей;
    Там поразить врага не преступленье;
    Верна там дружба, но вернее мщенье;
    Там за добро - добро, и кровь - за кровь,
    И ненависть безмерна, как любовь.
    4

    Темны преданья их. Старик чеченец,
    Хребтов Казбека бедный уроженец,
    Когда меня чрез горы провожал,
    Про старину мне повесть рассказал.
    Хвалил людей минувшего он века,
    Водил меня под камень Росламбека;
    Повисший над извилистым путем,
    Как будто бы удержанный аллою
    На воздухе в падении своем,
    Он весь оброс зеленою травою,
    И, не боясь, что камень упадет,
    В его тени, храним от непогод,
    Пленительней, чем голубые очи
    У нежных дев ледяной полуночи,
    Склоняясь в жар на длинный стебелек,
    Растет воспоминания цветок!..
    И под столетней мшистою скалою
    Сидел чечен однажды предо мною;
    Как серая скала, седой старик,
    Задумавшись, главой своей поник...
    Быть может, он о родине молился!
    И, странник чуждый, я прервать страшился
    Его молчанье и молчанье скал:
    Я их в тот час почти не различал!
    5

    Его рассказ, то буйный, то печальный,
    Я вздумал перенесть на север дальный:
    Пусть будет странен в нашем он краю,
    Как слышал, так его передаю!
    Я не хочу, не знаемый толпою,
    Чтобы как тайна он погиб со мною;

    Пускай ему не внемлют, до конца
    Я доскажу! Кто с гордою душою
    Родился, тот не требует венца.
    Любовь и песни - вот вся жизнь певца;
    Без них она пуста, бедна, уныла,
    Как небеса без туч и без светила!..
    6

    Давным-давно, у чистых вод,
    Где по кремням Подкумок мчится,
    Где за Машуком день встает,
    А за крутым Бешту садится,1
    Близ рубежа чужой земли
    Аулы мирные цвели,
    Гордились дружбою взаимной.
    Там каждый путник находил
    Ночлег и пир гостеприимный;
    Черкес счастлив и волен был.
    Красою чудной за горами
    Известны были девы их,
    И старцы с белыми власами
    Судили распри молодых,
    Весельем песни их дышали!
    Они тогда еще не знали
    Ни золота, ни русской стали!
    7

    Не всё судьба голубит нас -
    Всему свой день, всему свой час.
    Однажды - солнце закатилось,
    Туман белел уж под горой,
    Но в эту ночь аулы, мнилось,
    Не знали тишины ночной.
    Стада теснились и шумели,
    Арбы тяжелые скрыпели,
    Трепеща, жены близ мужей
    Держали плачущих детей,
    Отцы их, бурками одеты,

    Садились молча на коней,
    И заряжали пистолеты,
    И на костре высоком жгли,
    Что взять с собою не могли!
    Когда же день новорожденный
    Заветный озарил курган
    И мокрый утренний туман
    Рассеял ветер пробужденный,
    Он обнажил подошвы гор,
    Пустой аул, пустое поле,
    Едва дымящийся костер
    И свежий след колес - не боле.
    8

    Но что могло заставить их
    Покинуть прах отцов своих
    И добровольное изгнанье
    Искать среди пустынь чужих?
    Гнев Магомета? Прорицанье?
    О нет! Примчалась как-то весть,
    Что к ним подходит враг опасный,
    Неумолимый и ужасный,
    Что всё громам его подвластно,
    Что сил его нельзя и счесть.
    Черкес удалый в битве правой
    Умеет умереть со славой,
    И у жены его младой
    Спаситель есть - кинжал двойной.
    И страх насильства и могилы
    Не мог бы из родных степей
    Их удалить: позор цепей
    Несли к ним вражеские силы!
    Мила черкесу тишина,
    Мила родная сторона,
    Но вольность, вольность для героя
    Милей отчизны и покоя.
    «В насмешку русским и в укор
    Оставим мы утесы гор;
    Пусть на тебя, Бешту суровый,
    Попробуют надеть оковы» -
    Так думал каждый; и Бешту
    Теперь их мысли понимает,

    На русских злобно он взирает
    Иль облаками одевает
    Вершин кудрявых красоту.
    9

    Меж тем летят за годом годы,
    Готовят мщение народы,
    И пятый год уж настает,
    А кровь джяуров не течет.
    В необитаемой пустыне
    Черкес бродящий отдохнул,
    Построен новый был аул
    (Его следов не видно ныне).
    Старик и воин молодой
    Кипят отвагой и враждой.
    Уж Росламбек с брегов Кубани
    Князей союзных поджидал;
    Лезгинец, слыша голос брани,
    Готовит стрелы и кинжал;
    Скопилась месть их роковая
    В тиши над дремлющим врагом, -
    Так летом глыба снеговая,
    Цветами радуги блистая,
    Висит, прохладу обещая,
    Над беззаботным табуном...
    10

    В тот самый год, осенним днем,
    Между Железной и Змеиной,1
    Где чуть приметный путь лежал,
    Цветущей узкою долиной
    Тихонько всадник проезжал.
    Кругом, налево и направо,
    Как бы остатки пирамид,
    Подъемлясь к небу величаво,
    Гора из-за горы глядит;
    И дале царь их пятиглавый,
    Туманный, сизо-голубой,
    Пугает чудной вышиной.
    11

    Еще небесное светило
    Росистый луг не обсушило.
    Со скал гранитных над путем
    Склонился дикий виноградник,
    Его серебряным дождем
    Осыпан часто конь и всадник.
    Но вот остановился он.
    Как новой мыслью поражен,
    Смущенный взгляд кругом обводит,
    Чего-то, мнится, не находит;
    То пустит он коня стремглав,
    То остановит и, привстав
    На стремена, дрожит, пылает.
    Всё пусто! Он с коня слезает,
    К земле сырой главу склоняет
    И слышит только шелест трав.
    Всё одичало, онемело.
    Тоскою грудь его полна...
    Скажу ль? За кровлю сакли белой,
    За близкий топот табуна
    Тогда он мир бы отдал целый!..
    12

    Кто ж этот путник? Русский? - нет.
    На нем чекмень, простой бешмет,
    Чело под шапкою косматой;
    Ножны кинжала, пистолет
    Блестят насечкой небогатой;
    И перетянут он ремнем,
    И шашка чуть звенит на нем;
    Ружье, мотаясь за плечами,
    Белеет в шерстяном чехле.
    И как же горца на седле
    Не различить мне с казаками?
    Я не ошибся - он черкес!
    Но смуглый цвет почти исчез
    С его ланит; снега и вьюга
    И холод северных небес,
    Конечно, смыли краску юга,
    Но видно всё, что он черкес!

    Густые брови, взгляд орлиный,
    Ресницы длинны и черны,
    Движенья быстры и вольны.
    Отвергнул он обряд чужбины,
    Не сбрил бородки и усов,
    И блещет белый ряд зубов,
    Как брызги пены у брегов.
    Он, сколько мог, привычек, правил
    Своей отчизны не оставил...
    Но горе, горе, если он,
    Храня людей суровых мненья,
    Развратом, ядом просвещенья
    В Европе душной заражен!
    Старик для чувств и наслажденья,
    Без седины между волос,
    Зачем в страну, где всё так живо,
    Так неспокойно, так игриво,
    Он сердце мертвое принес?..
    13

    Как наши юноши, он молод,
    И хладен блеск его очей.
    Поверхность темную морей
    Так покрывает ранний холод
    Корой ледяною своей
    До первой бури. Чувства, страсти,
    В очах навеки догорев,
    Таятся, как в пещере лев,
    Глубоко в сердце, но их власти
    Оно никак не избежит.
    Пусть будет это сердце камень -
    Их пробужденный адский пламень
    И камень углем раскалит!
    14

    И всё прошедшее явилось,
    Как тень умершего, ему;
    Всё с этих пор переменилось,
    Бог весть и как и почему!
    Он в поле выехал пустое,
    Вдруг слышит выстрел - что такое?

    Как будто на смех, звук один,
    Жилец ущелий и стремнин,
    Трикраты отзыв повторяет.
    Кинжал свой путник вынимает,
    И вот, с винтовкой без штыка,
    В кустах он видит казака;
    Пред ним фазан окровавленный,
    Росою с листьев окропленный,
    Блистая радужным хвостом,
    Лежал в траве, пробит свинцом.
    И ближе путник подъезжает
    И чистым русским языком:
    «Казак, скажи мне, - вопрошает, -
    Давно ли пусто здесь кругом?»
    - «С тех пор, как русских устрашился
    Неустрашимый твой народ!
    В чужих горах от нас он скрылся.
    Тому сегодня пятый год».
    15

    Казак умолк, но что с тобою,
    Черкес? Зачем твоя рука
    Подъята с шашкой роковою?
    Прости улыбку казака!
    Увы! свершилось наказанье...
    В крови, без чувства, без дыханья
    Лежит насмешливый казак.
    Черкес глядит на лик холодный,
    В нем пробудился дух природный -
    Он пощадить не мог никак,
    Он удержать не мог удара.
    Как в тучах зарево пожара,
    Как лава Этны по полям,
    Больной румянец по щекам
    Его разлился, и блистали,
    Как лезвиё кровавой стали,
    Глаза его, и в этот миг
    Душа и ад - всё было в них.
    Оборотясь, с улыбкой злобной
    Черкес на север кинул взгляд;
    Ничто, ничто смертельный яд
    Перед улыбкою подобной!

    Волною поднялася грудь,
    Хотел он и не мог вздохнуть,
    Холодный пот с чела крутого
    Катился, - но из уст ни слова!
    16

    И вдруг очнулся он, вздрогнул,
    К луке припал, коня толкнул.
    Одно мгновенье на кургане
    Он черной птицею мелькнул
    И скоро скрылся весь в тумане.
    Чрез камни конь его несет,
    Он не глядит и не боится.
    Так быстро скачет только тот,
    За кем раскаяние мчится!..
    17

    Куда черкес направил путь?
    Где отдохнет младая грудь
    И усмирится дум волненье?
    Черкес не хочет отдохнуть -
    Ужели отдыхает мщенье?
    Аул, где детство он провел,
    Мечети, кровы мирных сел -
    Всё уничтожил русский воин.
    Нет, нет, не будет он спокоен,
    Пока из белых их костей,
    Векам грядущим в поученье,
    Он не воздвигнет мавзолей
    И так отмстит за униженье
    Любезной родины своей.
    «Я знаю вас, - он шепчет, - знаю,
    И вы узнаете меня;
    Давно уж вас я презираю,
    Но вашу кровь пролить желаю
    Я только с нынешнего дня!»
    Он бьет и дергает коня,
    И конь летит, как ветер степи,
    Надулись ноздри, блещет взор.
    И уж в виду зубчаты цепи
    Кремнистых бесконечных гор,

    И Шат подъемлется за ними
    С двумя главами снеговыми,
    И путник мнит: «Недалеко,
    В час прискачу я к ним легко!»
    18

    Пред ним, с оттенкой голубою,
    Полувоздушною стеною
    Нагие тянутся хребты;
    Неверны, странны как мечты,
    То разойдутся - то сольются...
    Уж час прошел, и двух уж нет!
    Они над путником смеются,
    Они едва меняют цвет!
    Бледнеет путник от досады,
    Конь непривычный устает.
    Уж солнце к западу идет,
    И больше в воздухе прохлады,
    А всё пустынные громады,
    Хотя и выше и темней,
    Еще загадка для очей.
    19

    Но вот его, подобно туче,
    Встречает крайняя гора;
    Пестрей восточного ковра
    Холмы кругом, всё выше, круче;
    Покрытый пеной до ушей,
    Здесь начал конь дышать вольней.
    И детских лет воспоминанья
    Перед черкесом пронеслись,
    В груди проснулися желанья,
    Во взорах слезы родились.
    Погасла ненависть на время,
    И дум неотразимых бремя
    От сердца, мнилось, отлегло.
    Он поднял светлое чело,
    Смотрел и внутренно гордился,
    Что он черкес, что здесь родился!
    Меж скал незыблемых один,

    Забыл он жизни скоротечность,
    Он, в мыслях мира властелин,
    Присвоить бы желал их вечность.
    Забыл он всё, что испытал,
    Друзей, врагов, тоску изгнанья
    И, как невесту в час свиданья,
    Душой природу обнимал!..
    20

    Краснеют сизые вершины,
    Лучом зари освещены;
    Давно расселины темны;
    Катясь чрез узкие долины,
    Туманы сонные легли,
    И только топот лошадиный,
    Звуча, теряется вдали.
    Погас, бледнея, день осенний;
    Свернув душистые листы,
    Вкушают сон без сновидений
    Полузавядшие цветы;
    И в час урочный молчаливо
    Из-под камней ползет змея,
    Играет, нежится лениво,
    И серебрится чешуя
    Над перегибистой спиною -
    Так сталь кольчуги иль копья
    (Когда забыты после бою
    Они на поле роковом),
    В кустах найденная луною,
    Блистает в сумраке ночном.
    21

    Уж поздно, путник одинокий
    Оделся буркою широкой.
    За дубом низким и густым
    Дорога скрылась, ветер дует;
    Конь спотыкается под ним,
    Храпит, как будто гибель чует,
    И встал!.. Дивится, слез седок
    И видит пропасть пред собою,

    А там, на дне ее, поток
    Во мраке бешеной волною
    Шумит. (Слыхал я этот шум,
    В пустыне ветром разнесенный,
    И много пробуждал он дум
    В груди, тоской опустошенной.)
    В недоуменье над скалой
    Остался странник утомленный.
    Вдруг видит он, в дали пустой
    Трепещет огонек, и снова
    Садится на коня лихого;
    И через силу скачет конь
    Туда, где светится огонь.
    22

    Не дух коварства и обмана
    Манил трепещущим огнем,
    Не очи злобного шайтана
    Светилися в ущелье том -
    Две сакли белые, простые
    Таятся мирно за холмом,
    Чернеют крыши земляные,
    С краев ряды травы густой
    Висят зеленой бахромой,
    А ветер осени сырой
    Поет им песни неземные.
    Широкий окружает двор
    Из кольев и ветвей забор,
    Уже нагнутый, обветшалый.
    Всё в мертвый сон погружено -
    Одно лишь светится окно!..
    Заржал черкеса конь усталый,
    Ударил о землю ногой,
    И отвечал ему другой...
    Из сакли кто-то выбегает,
    Идет - великий Магомет
    К нам гостя, верно, посылает.
    «Кто здесь?» - «Я странник!» - был ответ.
    И больше спрашивать не хочет,
    Обычай прадедов храня,
    Хозяин скромный. Вкруг коня
    Он сам заботится, хлопочет,

    Он сам снимает весь прибор
    И сам ведет его на двор.
    23

    Меж тем приветно в сакле дымной
    Приезжий встречен стариком;
    Сажая гостя пред огнем,
    Он руку жмет гостеприимно.
    Блистает по стенам кругом
    Богатство горца: ружья, стрелы,
    Кинжалы с набожным стихом,
    В углу башлык убийцы белый
    И плеть меж буркой и седлом.
    Они заводят речь - о воле,
    О прежних днях, о бранном поле.
    Кипит, кипит беседа их,
    И носятся в мечтах живых
    Они к грядущему, к былому.
    Проходит неприметно час -
    Они сидят! И в первый раз,
    Внимая странника рассказ,
    Старик дивится молодому.
    24

    Он сам лезгинец; уж давно
    (Так было небом суждено)
    Не зрел отечества. Три сына
    И дочь младая с ним живут.
    При них молчит еще кручина,
    И бедный мил ему приют.
    Когда горят ночные звезды,
    Тогда пускаются в разъезды
    Его лихие сыновья:
    Живет добычей вся семья!
    Они повсюду страх приносят:
    Украсть, отнять - им всё равно;
    Чихирь и мед кинжалом просят
    И пулей платят за пшено,
    Из табуна ли, из станицы
    Любого уведут коня.

    Они боятся только дня,
    И их владеньям нет границы!
    Сегодня дома лишь один
    Его любимый старший сын.
    Но слов хозяина не слышит
    Пришелец! Он почти не дышит,
    Остановился быстрый взор,
    Как в миг паденья метеор:
    Пред ним, под видом девы гор,
    Создание земли и рая,
    Стояла пери молодая!
    25

    И кто б, ее увидев, молвил: нет!
    Кто прелести небес иль даже след
    Небесного, рассеянный лучами
    В улыбке уст, в движенье черных глаз,
    Всё, что так дружно с первыми мечтами,
    Всё, что встречаем в жизни только раз,
    Не отличит от красоты ничтожной,
    От красоты земной, нередко ложной?
    И кто, кто скажет, совесть заглуша:
    «Прелестный лик, но хладная душа!»,
    Когда он вдруг увидит пред собою
    То, что сперва почел бы он душою,
    Освобожденной от земных цепей,
    Слетевшей в мир, чтоб утешать людей!
    Пусть, подойдя, лезгинку он узнает:
    В ее чертах земная жизнь играет,
    Восточная видна в ланитах кровь;
    Но только удалился образ милый -
    Он станет сомневаться в том, что было,
    И заблужденью он поверит вновь!
    26

    Нежна - как пери молодая,
    Создание земли и рая,
    Мила - как нам в краю чужом
    Меж звуков языка чужого
    Знакомый звук, родных два слова!

    Так утешительно мила,
    Как древле узнику была
    На сумрачном окне темницы
    Простая песня вольной птицы,
    Стояла Зара у огня!
    Чело немножко наклоня,
    Она стояла гордо, ловко.
    В ее наряде простота -
    Но также вкус! Ее головка
    Платком прилежно обвита,
    Из-под него до груди нежной
    Две косы темные небрежно
    Бегут, - уж, верно, час она
    Их расплетала, заплетала!
    Она понравиться желала:
    Как в этом женщина видна!
    27

    Рукой дрожащей, торопливой
    Она поставила стыдливо
    Смиренный ужин пред отцом
    И улыбнулась; и потом
    Уйти хотела; и не знала,
    Идти ли? Грудь ее порой
    Покров приметно поднимала;
    Она послушать бы желала,
    Что скажет путник молодой.
    Но он молчит, блуждают взоры:
    Их привлекает лезвиё
    Кинжала, ратные уборы;
    Но взгляд последний на нее
    Был устремлен! Смутилась дева,
    Но, не боясь отцова гнева,
    Она осталась - и опять
    Решилась путнику внимать...
    И что-то ум его тревожит;
    Своих неконченых речей
    Он оторвать от уст не может,
    Смеется - но больших очей
    Давно не обращает к ней;
    Смеется, шутит он, - но хладный,
    Печальный смех нейдет к нему.

    Замолкнет он - ей вновь досадно,
    Сама не знает почему.
    Черкес ловил сначала жадно
    Движенье глаз ее живых.
    И наконец остановились
    Глаза, которые резвились,
    Ответа ждут, к нему склонились,
    А он забыл, забыл о них!
    Довольно! Этого удара
    Вторично дева не снесет:
    Ему мешает, видно, Зара?
    Она уйдет! Она уйдет!..
    28

    Кто много странствовал по свету,
    Кто наблюдать его привык,
    Кто затвердил страстей примету,
    Кому известен их язык,
    Кто рано брошен был судьбою
    Меж образованных людей
    И, как они, с своей рукою
    Не отдавал души своей, -
    Тот пылкой женщины пристрастье
    Не почитает уж за счастье,
    Тот с сердцем диким и простым
    И с чувством некогда святым
    Шутить боится. Он улыбкой
    Слезу старается встречать,
    Улыбке хладно отвечать;
    Коль обласкает - так ошибкой!
    Притворством вечным утомлен,
    Уж и себе не верит он;
    Душе высокой не довольно
    Остатков юности своей.
    Вообразить еще ей больно,
    Что для огня нет пищи в ней.
    Такие люди в жизни светской
    Почти всегда причина зла,
    Какой-то робостию детской
    Их отзываются дела:
    И обольстить они не смеют
    И вовсе кинуть не умеют!

    И часто думают они,
    Что их излечит край далекой,
    Пустыня, вид горы высокой
    Иль тень долины одинокой,
    Где юности промчались дни,
    Но ожиданье их напрасно:
    Душе всё внешнее подвластно!
    29

    Уж милой Зары в сакле нет.
    Черкес глядит ей долго вслед
    И мыслит: «Нежное созданье!
    Едва из детских вышла лет,
    А есть уж слезы и желанья!
    Бессильный, светлый луч зари,
    На темной туче не гори:
    На ней твой блеск лишь помрачится,
    Ей ждать нельзя, она умчится!
    30

    Еще не знаешь ты, кто я.
    Утешься! Нет, не мирной доле,
    Но битвам, родине и воле
    Обречена судьба моя.
    Я б мог нежнейшею любовью
    Тебя любить, но над тобой
    Хранитель, верно, неземной:
    Рука, обрызганная кровью,
    Должна твою ли руку жать?
    Тебя ли греть моим объятьям?
    Тебя ли станут целовать
    Уста, привыкшие к проклятьям?»
    ...........
    31

    Пора! Яснеет уж восток,
    Черкес проснулся, в путь готовый.
    На пепелище огонек
    Еще синел. Старик суровый

    Его раздул, пшено сварил,
    Сказал, где лучшая дорога,
    И сам до ветхого порога
    Радушно гостя проводил.
    И странник медленно выходит,
    Печалью тайной угнетен:
    О юной деве мыслит он...
    И кто ж коня ему подводит?
    32

    Уныло Зара перед ним
    Коня походного держала
    И тихим голосом своим,
    Подняв глаза к нему, сказала:
    «Твой конь готов! Моей рукой
    Надета бранная уздечка,
    И серебристой чешуей
    Блестит кубанская насечка,
    И бурку черную ремнем
    Я привязала за седлом, -
    Мне это дело ведь не ново.
    Любезный странник, всё готово!
    Твой конь прекрасен: не страшна
    Ему утесов крутизна,
    Хоть вырос он в краю далеком;
    В нем дикость гордая видна,
    И лоснится его спина,
    Как камень, сглаженный потоком;
    Как уголь, взор его блестит,
    Лишь наклонись - он полетит;
    Его я гладила, ласкала,
    Чтобы тебя он, путник, спас
    От вражей шашки и кинжала
    В степи глухой, в недобрый час!
    33

    Но погоди в стальное стремя
    Ступать поспешною ногой.
    Послушай, странник молодой,
    Как знать? - быть может, будет время,

    И ты на милой стороне
    Случайно вспомнишь обо мне.
    И если чаша пированья
    Кипит, блестит в руке твоей,
    То не ласкай воспоминанья,
    Гони от сердца поскорей,
    Но если эта мысль родится,
    Но если образ мой приснится
    Тебе в страдальческую ночь -
    Услышь, услышь мое моленье!
    Не презирай то сновиденье,
    Не отгоняй те мысли прочь!
    34

    Приют наш мал, зато спокоен;
    Его не тронет русский воин, -
    И что им взять? - пять-шесть коней
    Да наши грубые одежды?
    Поверь ты скромности моей,
    Откройся мне: куда надежды
    Тебя коварные влекут?
    Чего искать? - Останься тут,
    Останься с нами, добрый странник!
    Я вижу ясно - ты изгнанник,
    Ты от земли своей отвык,
    Ты позабыл ее язык.
    Зачем спешишь к родному краю
    И что там ждет тебя? - не знаю.
    Пусть мой отец твердит порой,
    Что без малейшей укоризны
    Должны мы жертвовать собой
    Для непризнательной отчизны:
    По мне, отчизна только там,
    Где любят нас, где верят нам!
    35

    Еще туман белеет в поле,
    Опасен ранний хлад вершин...
    Хоть день один, хоть час один,
    Послушай, час один, не боле,
    Пробудь, жестокий, близ меня!

    Я покормлю еще коня,
    Моя рука его отвяжет,
    Он отдохнет, напьется, ляжет,
    А ты у сакли здесь, в тени,
    Главу мне на руку склони;
    Твоих речей услышать звуки
    Еще желала б я хоть раз:
    Не удержу ведь счастья час,
    Не прогоню ведь час разлуки?..»
    И Зара с трепетом в ответ
    Ждала напрасно два-три слова;
    Скрывать печали силы нет,
    Слеза с ресниц упасть готова.
    Увы! молчание храня,
    Садится путник на коня.
    Уж ехать он приготовлялся,
    Но обернулся - испугался,
    И, состраданьем увлечен,
    Хотел ее утешить он:
    36

    «Не обвиняй меня так строго!
    Скажи, чего ты хочешь? - слез?
    Я их имел когда-то много:
    Их мир из зависти унес!
    Но не решусь судьбы мятежной
    Я разделять с душою нежной, -
    Свободный, раб иль властелин,
    Пускай погибну я один.
    Всё, что меня хоть малость любит,
    За мною вслед увлечено:
    Мое дыханье радость губит,
    Щадить - мне власти не дано!
    И не простого человека
    (Хотя в одежде я простой),
    Утешься, Зара! Пред собой
    Ты видишь брата Росламбека!
    Я в жертву счастье должен принести...
    О! не жалей о том! - прости, прости!..»
    37

    Сказал, махнул рукой, и звук подков
    Раздался, в отдаленье умирая.
    Едва дыша, без слез, без дум, без слов
    Она стоит, бесчувственно внимая,
    Как будто этот дальний звук подков
    Всю будущность ее унес с собою.
    О Зара, Зара! Краткою мечтою
    Ты дорожила; где ж твоя мечта?
    Как очи полны, как душа пуста!
    Одно мгновенье тяжелей другого,
    Всё, что прошло, ты оживляешь снова!..
    По целым дням она глядит туда,
    Где скрылася любви ее звезда,
    Везде, везде она его находит:
    В вечерних тучах милый образ бродит;
    Услышав ночью топот, с ложа сна
    Вскочив, дрожит и ждет его она,
    И, постепенно ветром разносимый,
    Всё ближе, ближе топот - и всё мимо!
    Так метеор порой летит на нас,
    И ждешь - и близок он - и вдруг погас!..

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ


    High minds, of native pride and force,
    Most deeply feel thy pangs, Remorse!
    Fear, for their scourge, mean villains have,
    Thou art the torturer of the brave!

    «Marmion». S. Walter-Scott
    1

    Шумит Аргуна мутною волной;
    Она коры не знает ледяной,
    Цепей зимы и хлада не боится;
    Серебряной покрыта пеленой,
    Она сама между снегов родится,

    И там, где даже серна не промчится,
    Дитя природы, с детской простотой,
    Она, резвясь, играет и катится!
    Порою, как согнутее стекло,
    Меж длинных трав прозрачно и светло
    По гладким камням в бездну ниспадая,
    Теряется во мраке, и над ней
    С прощальным воркованьем вьется стая
    Пугливых сизых вольных голубей...
    Зеленым можжевельником покрыты,
    Над мрачной бездной гробовые плиты
    Висят и ждут, когда замолкнет вой,
    Чтобы упасть и всё покрыть собой.
    Напрасно ждут они! Волна не дремлет
    Пусть темнота кругом ее объемлет,
    Прорвет Аргуна землю где-нибудь
    И снова полетит в далекий путь!
    2

    На берегу ее кипучих вод
    Недавно новый изгнанный народ
    Аул построил свой - и ждал мгновенье,
    Когда свершить придуманное мщенье.
    Черкес готовил дерзостный набег,
    Союзники сбирались потаенно,
    И умный князь, лукавый Росламбек,
    Склонялся перед русскими смиренно,
    А между тем с отважною толпой
    Станицы разорял во тьме ночной,
    И, возвратясь в аул, на пир кровавый
    Он пленников дрожащих приводил,
    И уверял их в дружбе, и шутил,
    И головы рубил им для забавы.
    3

    Легко народом править, если он
    Одною общей страстью увлечен,
    Не должно только слишком завлекаться,
    Пред ним гордиться или с ним равняться,
    Не должно мыслей открывать своих

    Иль спрашивать у подданных совета
    И забывать, что лучше гор златых
    Иному ласка и слова привета!
    Старайся первым быть везде, всегда,
    Не забывайся, будь в пирах умерен,
    Не трогай суеверий никогда
    И сам с толпой умей быть суеверен.
    Страшись сначала много успевать,
    Страшись народ к победам приучать,
    Чтоб в слабости своей он признавался,
    Чтоб каждый миг в спасителе нуждался,
    Чтоб он тебя не сравнивал ни с кем
    И почитал нуждою - принужденья.
    Умей отважно пользоваться всем
    И не проси никак вознагражденья!
    Народ - ребенок: он не хочет дать,
    Не покушайся вырвать - но украдь!
    4

    У Росламбека брат когда-то был,
    О нем жалеют шайки удалые:
    Отцом в Россию послан Измаил,
    И их надежду отняла Россия.
    Четырнадцати лет оставил он
    Края, где был воспитан и рожден,
    Чтоб знать законы и права чужие!
    Не под персидским шелковым ковром
    Родился Измаил, не песнью нежной
    Он усыплен был в сумраке ночном:
    Его баюкал бури вой мятежный!
    Когда он в первый раз открыл глаза,
    Его улыбку встретила гроза!
    В пещере темной, где, гонимый братом,
    Убийцею коварным, Бей-Булатом,
    Его отец таился много лет,
    Изгнанник новый, он увидел свет!
    5

    Как лишний меж людьми, своим рожденьем
    Он душу не обрадовал ничью
    И, хоть невинный, начал жизнь свою,
    Как многие кончают, - преступленьем.

    Он материнской ласки не знавал:
    Не у груди, под буркою согретый, -
    Один провел младенческие леты,
    И ветер колыбель его качал,
    И месяц полуночи с ним играл!
    Он вырос меж землей и небесами,
    Не зная принужденья и забот.
    Привык он тучи видеть под ногами,
    А над собой один лазурный свод,
    И лишь орлы да скалы величавы
    С ним разделяли юные забавы.
    Он для великих создан был страстей,
    Он обладал пылающей душою,
    И бури юга отразились в ней
    Со всей своей ужасной красотою!..
    Но к русским послан он своим отцом,
    И с той поры известья нет об нем...
    6

    Горой от солнца заслоненный,
    Приют изгнанников смиренный,
    Между кизиловых дерев
    Аул рассыпан над рекою;
    Стоит отдельно каждый кров,
    В тени под дымной пеленою.
    Здесь в летний день, в полдневный жар,
    Когда с камней восходит пар,
    Толпа детей в траве играет,
    Черкес усталый отдыхает;
    Меж тем сидит его жена
    С работой в сакле одиноко,
    И песню грустную она
    Поет о родине далекой:
    И облака родных небес
    В мечтаньях видит уж черкес!
    Там луг душистей, день светлее!
    Роса перловая свежее;
    Там разноцветною дугой,
    Развеселясь, нередко дивы
    На тучах строят мост красивый,
    Чтоб от одной скалы к другой
    Пройти воздушною тропой;

    Там в первый раз, еще несмелый,
    На лук накладывал он стрелы...
    7

    Дни мчатся. Начался байран.
    Везде веселье, ликованья;
    Мулла оставил алкоран,
    И не слыхать его призванья;
    Мечеть кругом освещена;
    Всю ночь над хладными скалами
    Огни краснеют за огнями,
    Как над земными облаками
    Земные звезды, но луна,
    Когда на землю взор наводит,
    Себе соперниц не находит,
    И, одинокая, она
    По небесам в сиянье бродит!
    8

    Уж скачка кончена давно,
    Стрельба затихнула: темно.
    Вокруг огня, певцу внимая,
    Столпилась юность удалая,
    И старики седые в ряд
    С немым вниманием стоят.
    На сером камне, безоружен,
    Сидит неведомый пришлец.
    Наряд войны ему не нужен:
    Он горд и беден - он певец!
    Дитя степей, любимец неба,
    Без злата он, но не без хлеба.
    Вот начинает: три струны
    Уж забренчали под рукою,
    И живо, с дикой простотою
    Запел он песню старины.
    9

    ЧЕРКЕССКАЯ ПЕСНЯ

    Много дев у нас в горах,
    Ночь и звезды в их очах;
    С ними жить завидна доля,
    Но еще милее воля!
    Не женися, молодец,
    Слушайся меня:
    На те деньги, молодец,
    Ты купи коня!

    Кто жениться захотел,
    Тот худой избрал удел,
    С русским в бой он не поскачет;
    Отчего? - жена заплачет!
    Не женися, молодец,
    Слушайся меня:
    На те деньги, молодец,
    Ты купи коня!

    Не изменит добрый конь:
    С ним - и в воду и в огонь;
    Он как вихрь в степи широкой,
    С ним - всё близко, что далёко.
    Не женися, молодец,
    Слушайся меня:
    На те деньги, молодец,
    Ты купи коня!
    10

    Откуда шум? Кто эти двое?
    Толпа в молчанье раздалась.
    Нахмурив бровь, подходит князь,
    И рядом с ним лицо чужое.
    Три узденя за ними вслед.
    «Велик Алла и Магомет! -
    Воскликнул князь. - Сама могила
    Покорна им! В стране чужой
    Мой брат храним был их рукой:
    Вы узнаете ль Измаила?
    Между врагами он возрос,

    Но не признал он их святыни,
    И в наши синие пустыни
    Одну лишь ненависть принес!»
    11

    И по долине восклицанья
    Восторга дикого гремят;
    Благословляя час свиданья,
    Вкруг Измаила стар и млад
    Теснятся, шепчут; поднимая
    На плечи маленьких ребят,
    Их жены смуглые, зевая,
    На князя нового глядят.
    Где ж Росламбек, кумир народа?
    Где тот, кем славится свобода?
    Один, забыт, перед огнем,
    Поодаль, с пасмурным челом,
    Стоял он, жертва злой досады.
    Давно ли привлекал он сам
    Все помышления, все взгляды?
    Давно ли по его следам
    Вся эта чернь, шумя, бежала?
    Давно ль, дивясь его делам,
    Их мать ребенку повторяла?
    И что же вышло? - Измаил,
    Врагов отечества служитель,
    Всю эту славу погубил
    Своим приездом? - И властитель,
    Вчерашний гордый полубог,
    Вниманья черни бестолковой
    К себе привлечь уже не мог!
    Ей всё пленительно, что ново!
    «Простынет!» - мыслит Росламбек.
    Но если злобный человек
    Узнал уж зависть, то не может
    Совсем забыть ее никак;
    Ее насмешливый призрак
    И днем и ночью дух тревожит.
    12

    Война!.. Знакомый людям звук
    С тех пор, как брат от братних рук
    Пред алтарем погиб невинно...

    Гремя, через Кавказ пустынный
    Промчался клик: война! война!
    И пробудились племена.
    На смерть идут они охотно.
    Умолк аул, где беззаботно
    Недавно слушали певца;
    Оружья звон, движенье стана -
    Вот ныне песни молодца,
    Вот удовольствия байрана!..
    «Смотри, как всякий биться рад
    За дело чести и свободы!..
    Так точно было в наши годы,
    Когда нас вел Ахмат-Булат!» -
    С улыбкой гордою шептали
    Между собою старики,
    Когда дорогой наблюдали
    Отважных юношей полки.
    Пора! кипят они досадой,
    Что русских нет, - им крови надо!
    13

    Зима проходит, облака
    Светлей летят по дальним сводам,
    В реке глядятся мимоходом,
    Но с гордым бешенством река,
    Крутясь, как змей, не отвечает
    Улыбке неба своего
    И белых путников его
    Меж тем упорно обгоняет.
    И ровны, прямы, как стена,
    По берегам темнеют горы;
    Их крутизна, их вышина
    Пленяют ум, пугают взоры.
    К вершинам их прицеплена
    Нагими красными корнями,
    Кой-где кудрявая сосна
    Стоит печальна и одна,
    И часто мрачными мечтами
    Тревожит сердце: так порой
    Властитель, полубог земной,
    На пышном троне, окруженный
    Льстецов толпою униженной,

    Грустит о том, что одному
    На свете равных нет ему!
    14

    Завоевателю преграда
    Положена в долине той, -
    Из камней и дерев громада
    Аргуну давит под собой.
    К аулу нет пути иного,
    И мыслят горцы: «Враг лихой!
    Тебе могила уж готова!»
    Но прямо враг идет на них,
    И блеск орудий громовых
    Далёко сквозь туман играет.
    И Росламбек совет сзывает.
    Он говорит: «В тиши ночной
    Мы нападем на их отряды,
    Как упадают водопады
    В долину сонную весной...
    Погибнут молча наши гости,
    И их разбросанные кости,
    Добыча вранов и волков,
    Сгниют, лишенные гробов.
    Меж тем с боязнию лукавой
    Начнем о мире договор
    И втайне местию кровавой
    Омоем долгий наш позор».
    15

    Согласны все на подвиг ратный,
    Но не согласен Измаил.
    Взмахнул он шашкою булатной,
    И шумно с места он вскочил;
    Окинул вмиг летучим взглядом
    Он узденей, сидевших рядом,
    И, опустивши свой булат,
    Так отвечает брату брат:
    «Я не разбойник потаенный,
    Я видеть, видеть кровь люблю,
    Хочу, чтоб мною пораженный
    Знал руку грозную мою!

    Как ты, я русских ненавижу,
    И даже более, чем ты,
    Но под покровом темноты
    Я чести князя не унижу!
    Иную месть родной стране,
    Иную славу надо мне!..»
    И поединка ожидали
    Меж братьев молча уздени;
    Не смели тронуться они.
    Он вышел - все еще молчали!..
    16

    Ужасна ты, гора Шайтан,
    Пустыни старый великан.
    Тебя злой дух, гласит преданье,
    Построил дерзостной рукой,
    Чтоб хоть на миг свое изгнанье
    Забыть меж небом и землей.
    Здесь три столетья, очарован,
    Он тяжкой цепью был прикован,
    Когда надменный с новых скал
    Стрелой пророку угрожал.
    Как буркой ельником покрыта,
    Соседних гор она черней.
    Тропинка желтая прорыта
    Слезой отчаянья по ней;
    Она ни мохом, ни кустами
    Не зарастает никогда;
    Пестрея чудными следами,
    Она ведет... бог весть куда?
    Олень с ветвистыми рогами,
    Между высокими цветами,
    Одетый хмелем и плющом,
    Лежит, полуобъятый сном,
    И вдруг знакомый лай он слышит
    И чует близкого врага:
    Поднявши медленно рога,
    Минуту свежестью подышит,
    Росу с могучих плеч стряхнет
    И вдруг одним прыжком махнет
    Через утес; и вот он мчится,
    Тернов колючих не боится
    И хмель коварный грудью рвет:

    Но, вольный путь пересекая,
    Пред ним тропинка роковая...
    Никем не зримая рука
    Царя лесов остановляет,
    И он, как гибель ни близка,
    Свой прежний путь не продолжает!..
    17

    Кто ж под ужасною горой
    Зажег огонь сторожевой?
    Треща, краснея и сверкая,
    Кусты вокруг он озарил.
    На камень голову склоняя,
    Лежит поодаль Измаил:
    Его приверженцы хотели
    Идти за ним - но не посмели!
    18

    Вот что ему родной готовил край?
    Сбылись мечты! Увидел он свой рай,
    Где мир так юн, природа так богата,
    Но люди, люди... Что природа им?
    Едва успел обнять изгнанник брата,
    Уж клевета и зависть - всё над ним!
    Друзей улыбка, нежное свиданье,
    За что б другой творца благодарил,
    Всё то ему дается в наказанье,
    Но для терпенья ль создан Измаил?
    Бывают люди: чувства - им страданья;
    Причуда злой судьбы - их бытие;
    Чтоб самовластье показать свое,
    Она порой кидает их меж нами, -
    Так древле в море кинул царь алмаз,
    Но гордый камень в свой урочный час
    Ему обратно отдан был волнами!
    И детям рока места в мире нет,
    Они его пугают жизнью новой,
    Они блеснут - и сгладится их след,
    Как в темной туче след стрелы громовой.
    Толпа дивится часто их уму,

    Но чаще обвиняет, потому
    Что в море бед, как вихри их ни носят,
    Они пособий от рабов не просят,
    Хотят их превзойти в добре и зле,
    И власти знак на гордом их челе.
    19

    «Бессмысленный! зачем отвергнул ты
    Слова любви, моленья красоты?
    Зачем, когда так долго с ней сражался,
    Своей судьбы ты детски испугался?
    Всё прежнее, незнаемый молвой,
    Ты б мог забыть близ Зары молодой,
    Забыть людей близ ангела в пустыне,
    Ты б мог любить, но не хотел! - и ныне
    Картины счастья живо пред тобой
    Проходят укоряющей толпой:
    Ты жмешь ей руку, грудь ее [и] плечи
    Целуешь в упоенье; ласки, речи,
    Исполненные счастья и любви,
    Ты чувствуешь, ты слышишь; образ милый,
    Волшебный взор - всё пред тобой, как было
    Еще недавно. Все мечты твои
    Так вероятны, что душа боится,
    Не веря им, вторично ошибиться!
    А чем ты это счастье заменил?» -
    Перед огнем так думал Измаил.
    Вдруг выстрел, два и много! - он вскочил
    И слушает, но всё утихло снова.
    И говорит он: «Это сон больного!»
    20

    Души волненьем утомлен,
    Опять на землю князь ложится.
    Трещит огонь, и дым клубится, -
    И что же? - призрак видит он!
    Перед огнем стоит, спокоен,
    На саблю опершись рукой,
    В фуражке белой русский воин,
    Печальный, бледный и худой.

    Спросить хотелось Измаилу,
    Зачем оставил он могилу!
    И свет дрожащего огня,
    Упав на смуглые ланиты,
    Черкесу придал вид сердитый:
    «Чего ты хочешь от меня?»
    - «Гостеприимства и защиты! -
    Пришлец бесстрашно отвечал. -
    Свой путь в горах я потерял,
    Черкесы вслед за мной спешили
    И казаков моих убили,
    И верный конь под мною пал!
    Спасти, убить врага ночного
    Равно ты можешь! Не боюсь
    Я смерти: грудь моя готова.
    Твоей я чести предаюсь!»
    - «Ты прав, на честь мою надейся!
    Вот мой огонь: садись и грейся».
    21

    Тиха, прозрачна ночь была,
    Светила на небе блистали,
    Луна за облаком спала,
    Но люди ей не подражали.
    Перед огнем враги сидят,
    Хранят молчанье и не спят.
    Черты пришельца возбуждали
    У князя новые мечты,
    Они ему напоминали
    Давно знакомые черты, -
    То не игра воображенья.
    Он должен разрешить сомненья...
    И так пришельцу говорил
    Нетерпеливый Измаил:
    «Ты молод, вижу я! За славой
    Привыкнув гнаться, ты забыл,
    Что славы нет в войне кровавой
    С необразованной толпой!
    За что завистливой рукой
    Вы возмутили нашу долю?
    За то, что бедны мы и волю
    И степь свою не отдадим

    За злато роскоши нарядной;
    За то, что мы боготворим,
    Что презираете вы хладно!
    Не бойся, говори смелей:
    Зачем ты нас возненавидел,
    Какою грубостью своей
    Простой народ тебя обидел?»
    22

    «Ты ошибаешься, черкес! -
    С улыбкой русский отвечает. -
    Поверь: меня, как вас, пленяет
    И водопад и темный лес;
    С восторгом ваши льды я вижу,
    Встречая пышную зарю,
    И ваше племя я люблю,
    Но одного я ненавижу!
    Черкес он родом, не душой,
    Ни в чем, ни в чем не схож с тобой!
    Себе иль князю Измаилу
    Клялся я здесь найти могилу...
    К чему опять ты мрачный взор
    Мохнатой шапкой закрываешь?
    Твое молчанье мне укор;
    Но выслушай, ты всё узнаешь...
    И сам досадой запылаешь...
    23

    Ты знаешь, верно, что служил
    В российском войске Измаил,
    Но, образованный, меж нами
    Родными бредил он полями,
    И всё черкес в нем виден был.
    В пирах и битвах отличался
    Он перед всеми! Томный взгляд
    Восточной негой отзывался:
    Для наших женщин он был яд!
    Воспламенив их вображенье,
    Повелевал он без труда,
    И за проступок наслажденье
    Не почитал он никогда;

    Не знаю - было то презренье
    К законам стороны чужой
    Или испорченные чувства!..
    Любовью женщин, их тоской
    Он веселился как игрой,
    Но избежать его искусства
    Не удалося ни одной.
    24

    Черкес! видал я здесь прекрасных,
    Свободы нежных дочерей,
    Но не сравню их взоров страстных
    С приветом северных очей.
    Ты не любил! Ни слов опасных,
    Ни уст волшебных не знавал:
    Кудрями девы золотыми
    Ты в упоенье не играл,
    Ты клятвам страсти не внимал,
    И не был ты обманут ими!
    Но я любил! Судьба меня
    Блестящей радугой манила,
    Невольно к бездне подводила...
    И ждал я счастливого дня!
    Своей невестой дорогою
    Я смел уж ангела назвать,
    Невинным ласкам отвечать
    И с райской девой забывать,
    Что рая нет уж под луною.
    И вдруг ударил страшный час,
    Причина долголетней муки:
    Призыв войны, отчизны глас,
    Раздался вестником разлуки.
    Как дым рассеялись мечты!
    Тот день я буду помнить вечно...
    Черкес! черкес! ни с кем, конечно,
    Ни с кем не расставался ты!
    25

    В то время Измаил случайно
    Невесту увидал мою,
    И страстью запылал он тайно!

    Меж тем как в дальном я краю
    Искал в боях конца иль славы,
    Сластолюбивый и лукавый,
    Он сердце девы молодой
    Опутал сетью роковой.
    Как он умел слезой притворной
    К себе доверенность вселять!
    Насмешкой - скромность побеждать
    И, побеждая, вид покорный
    Хранить иль весь огонь страстей
    Мгновенно открывать пред ней!
    Он очертил волшебным кругом
    Ее желанья; ведал он,
    Что быть не мог ее супругом,
    Что разделял их наш закон,
    И обольщенная упала
    На грудь убийцы своего!
    Кроме любви, она не знала,
    Она не знала ничего...
    26

    Но скоро скуку пресыщенья
    Постиг виновный Измаил!
    Таиться не было терпенья,
    Когда погас минутный пыл.
    Оставил жертву обольститель
    И удалился в край родной,
    Забыв, что есть на небе мститель,
    А на земле еще другой!
    Моя рука его отыщет
    В толпе, в лесах, в степи пустой,
    И казни грозной меч просвищет
    Над непреклонной головой.
    Пусть лик одежда изменяет:
    Не взор - душа врага узнает!
    27

    Черкес, ты понял, вижу я,
    Как справедлива месть моя!
    Уж на устах твоих проклятья!
    Ты, внемля, вздрагивал не раз...

    О, если б мог пересказать я,
    Изобразить ужасный час,
    Когда прелестное созданье
    Я в униженье увидал
    И безотчетное страданье
    В глазах увядших прочитал!
    Она рассудок потеряла:
    Рядилась, пела [и] плясала
    Иль, сидя молча у окна,
    По целым дням, как бы не зная,
    Что изменил он ей, вздыхая,
    Ждала изменника она.
    Вся жизнь погибшей девы милой
    Остановилась на былом;
    Ее безумье даже было
    Любовь к нему и мысль об нем...
    Какой душе не знал он цену!..»
    И долго русский говорил
    Про месть, про счастье, про измену, -
    Его не слушал Измаил.
    Лишь знает он да бог единый,
    Что под спокойною личиной
    Тогда происходило в нем.
    Стеснив дыханье, вверх лицом
    (Хоть сердце гордое и взгляды
    Не ждали от небес отрады)
    Лежал он на земле сырой,
    Как та земля и мрачный и немой!
    28

    Видали ль вы, как хищные и злые
    К оставленному трупу в тихий дол
    Слетаются наследники земные -
    Могильный ворон, коршун и орел?
    Так есть мгновенья, краткие мгновенья,
    Когда, столпясь, все адские мученья
    Слетаются на сердце - и грызут!
    Века печали стоят тех минут.
    Лишь дунет вихрь - и сломится лилея,
    Таков с душой кто слабою рожден,
    Не вынесет минут подобных он,
    Но мощный ум, крепясь и каменея,

    Их превращает в пытку Прометея!
    Не сгладит время их глубокий след:
    Всё в мире есть - забвенья только нет!
    29

    Светает. Горы снеговые
    На небосклоне голубом
    Зубцы подъемлют золотые;
    Слилися с утренним лучом
    Края волнистого тумана,
    И на верху горы Шайтана
    Огонь, стыдясь перед зарей,
    Бледнеет; тихо приподнялся,
    Как перед смертию больной,
    Угрюмый князь с земли сырой.
    Казалось, вспомнить он старался
    Рассказ ужасный и желал
    Себя уверить он, что спал;
    Желал бы счесть он всё мечтою...
    И по челу провел рукою,
    Но грусть - жестокий властелин!
    С чела не сгладил он морщин.
    30

    Он встал, он хочет непременно
    Пришельцу быть проводником.
    Не зная думать что о нем,
    Согласен юноша смущенный.
    Идут они глухим путем,
    Но их тревожит всё: то птица
    Из-под ноги у них вспорхнет,
    То краснобокая лисица
    В кусты цветущие нырнет.
    Они всё ниже, ниже сходят
    И рук от сабель не отводят.
    Через опасный переход
    Спешат, нагнувшись, без оглядки,
    И вновь на холм крутой взошли,
    И цепью русские палатки,
    Как на ночлеге журавли,
    Белеют смутно уж вдали!

    Тогда черкес остановился,
    За руку путника схватил
    И - кто бы, кто не удивился? -
    По-русски с ним заговорил.
    31

    «Прощай! ты можешь безопасно
    Теперь идти в шатры свои,
    Но, если веришь мне, напрасно
    Ты хочешь потопить в крови
    Свою печаль! Страшись: быть может,
    Раскаянье прибавишь к ней.
    Болезни этой не поможет
    Ни кровь врага, ни речь друзей!
    Напрасно здесь, в краю далеком,
    Ты губишь прелесть юных дней;
    Нет, не достать вражде твоей
    Главы, постигнутой уж роком!
    Он палачам судей земных
    Не уступает жертв своих!
    Твоя б рука не устрашила
    Того, кто борется с судьбой:
    Ты худо знаешь Измаила;
    Смотри ж, он здесь, перед тобой!»
    И с видом гордого презренья
    Ответа князь не ожидал.
    Он скрылся меж уступов скал -
    И долго русский без движенья
    Один как вкопанный стоял.
    32

    Меж тем, перед горой Шайтаном
    Расположась военным станом,
    Толпа черкесов удалых
    Сидела вкруг огней своих.
    Они любили Измаила,
    С ним вместе слава иль могила -
    Им всё равно! лишь только б с ним!
    Но не могла б судьба одним
    И нежным чувством меж собою

    Сковать людей с умом простым
    И с беспокойною душою:
    Их всех обидел Росламбек!
    (Таков повсюду человек.)
    33

    Сидят наездники беспечно,
    Курят турецкий свой табак,
    И князя ждут они. «Конечно,
    Когда исчезнет ночи мрак,
    Он к нам сойдет, и взор орлиный
    Смирит враждебные дружины,
    И вздрогнут перед ним они,
    Как Росламбек и уздени!» -
    Так, песню воли напевая,
    Шептала шайка удалая.
    34

    Безмолвно, грустно, в стороне,
    Подняв глаза свои к луне,
    Подруге дум любви мятежной,
    Прекрасный юноша стоял -
    Цветок, для смерти слишком нежный!
    Он также Измаила ждал,
    Но не беспечно. Трепет тайный
    Порывам сердца изменял,
    И вздох тяжелый, не случайный,
    Не раз из груди вылетал.
    И он явился к Измаилу,
    Чтоб разделить с ним - хоть могилу!
    Увы! такая ли рука
    В куски изрубит казака?
    Такой ли взор, стыдливый, скромный,
    Глядит на мир, чтоб видеть кровь?
    Зачем он здесь, и ночью темной,
    Лицом прелестный, как любовь,
    Один в кругу черкесов праздных,
    Жестоких, буйных, безобразных?
    Хотя страшился он сказать,
    Нетрудно было б отгадать,

    Когда б... Но сердце, чем моложе,
    Тем боязливее, тем строже
    Хранит причину от людей
    Своих надежд, своих страстей.
    И тайна юного Селима,
    Чуждаясь уст, ланит, очей,
    От любопытных, как от змей,
    В груди сокрылась невредима!

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


    She told nor whence, nor why she left behind
    Her all for one who seem’d but little kind.
    Why did she love him? Curious fool! - be still -
    Is human love the growth of human will?..

    «Lara». L. Byron
    1

    Какие степи, горы и моря
    Оружию славян сопротивлялись?
    И где веленью русского царя
    Измена и вражда не покорялись?
    Смирись, черкес! и запад и восток,
    Быть может, скоро твой разделят рок.
    Настанет час - и скажешь сам надменно:
    Пускай я раб, но раб царя вселенной!
    Настанет час - и новый грозный Рим
    Украсит Север Августом другим!
    2

    Горят аулы; нет у них защиты,
    Врагом сыны отечества разбиты,
    И зарево, как вечный метеор,
    Играя в облаках, пугает взор.
    Как хищный зверь, в смиренную обитель
    Врывается штыками победитель,

    Он убивает старцев и детей,
    Невинных дев и юных матерей
    Ласкает он кровавою рукою,
    Но жены гор не с женскою душою!
    За поцелуем вслед звучит кинжал,
    Отпрянул русский - захрипел - и пал!
    «Отмсти, товарищ!» - и в одно мгновенье
    (Достойное за смерть убийцы мщенье!)
    Простая сакля, веселя их взор,
    Горит - черкесской вольности костер!..
    3

    В ауле дальном Росламбек угрюмый
    Сокрылся вновь, не ужасом объят,
    Но у него коварные есть думы,
    Им помешать теперь не может брат.
    Где ж Измаил? - Безвестными горами
    Блуждает он, дерется с казаками,
    И, заманив полки их за собой,
    Пустыню усыпает их костями,
    И манит новых по дороге той.
    За ним устали русские гоняться,
    На крепости природные взбираться,
    Но отдохнуть черкесы не дают:
    То скроются, то снова нападут.
    Они, как тень, как дымное виденье,
    И далеко и близко в то ж мгновенье.
    4

    Но в бурях битв не думал Измаил
    Сыскать самозабвенья и покоя.
    Не за отчизну, за друзей он мстил -
    И не пленялся именем героя;
    Он ведал цену почестей и слов,
    Изобретенных только для глупцов!
    Недолгий жар погас! Душой усталый,
    Его бы не желал он воскресить,
    И не родной аул - родные скалы
    Решился он от русских защитить!
    5

    Садится день, одетый мглою,
    Как за прозрачной пеленою...
    Ни ветра на земле, ни туч
    На бледном своде! Чуть приметно
    Орла на вышине бесцветной;
    Меж скал блуждая, желтый луч
    В пещеру дикую прокрался,
    И гладкий череп озарил,
    И сам на жителе могил
    Перед кончиной разыгрался,
    И по разбросанным костям,
    Травой поросшим, здесь и там
    Скользнул огнистой полосою,
    Дивясь их вечному покою.
    Но прежде встретил он двоих,
    Недвижных также, но живых...
    И, как немые жертвы гроба,
    Они беспечны были оба!
    6

    Один... так точно! - Измаил!
    Безвестной думой угнетаем,
    Он солнце тусклое следил,
    Как мы нередко провожаем
    Гостей докучливых; на нем
    Черкесский панцирь и шелом,
    И пятна крови омрачали
    Местами блеск военной стали.
    Младую голову Селим
    Вождю склоняет на колени;
    Он всюду следует за ним,
    Хранительной подобно тени;
    Никто ни ропота, ни пени
    Не слышал на его устах...
    Боится он или устанет,
    На Измаила только взглянет -
    И весел труд ему и страх!
    7

    Он спит - и длинные ресницы
    Закрыли очи под собой,
    В ланитах кровь, как у девицы,
    Играет розовой струей;
    И на кольчуге боевой
    Ему не жестко. С сожаленьем
    На эти нежные черты
    Взирает витязь, и мечты
    Его исполнены мученьем:
    «Так светлой каплею роса,
    Оставя край свой, небеса,
    На лист увядший упадает;
    Блистая райским жемчугом,
    Она покоится на нем
    И, беззаботная, не знает,
    Что скоро лист увядший тот
    Пожнет коса иль конь сомнет!»
    8

    С полуоткрытыми устами,
    Прохладой вечера дыша,
    Он спит, но мирная душа
    Взволнована! Полусловами
    Он с кем-то говорит во сне!
    Услышал князь и удивился.
    К устам Селима в тишине
    Прилежным ухом он склонился:
    Быть может, через этот сон
    Его судьбу узнает он...
    «Ты мог забыть? - любви не нужно
    Одной лишь нежности наружной...
    Оставь же!» - сонный говорил.
    «Кого оставить?» - князь спросил.
    Селим умолк, но на мгновенье;
    Он продолжал: «К чему сомненье?
    На всем лежит его презренье...
    Увы! что значат перед ним
    Простая дева иль Селим?
    Так будет вечно между нами...
    Зачем бесценными устами
    Он это имя освятил?»

    - «Не я ль?» - подумал Измаил.
    И, погодя, он слышит снова:
    «Ужасно, боже! для детей
    Проклятие отца родного,
    Когда на склоне поздних дней
    Оставлен ими... но страшней
    Его слеза!..» Еще два слова
    Селим сказал, и слабый стон
    Вдруг поднял грудь, как стон прощанья,
    И улетел. Из состраданья
    Князь прерывает тяжкий сон.
    9

    И, вздрогнув, юноша проснулся,
    Взглянул вокруг и улыбнулся,
    Когда он ясно увидал,
    Что на коленях друга спал.
    Но, покрасневши, сновиденье
    Пересказать стыдился он,
    Как будто бы лукавый сон
    Имел с судьбой его сношенье.
    Не отвечая на вопрос
    (Примета явная печали),
    Щипал он листья диких роз,
    И наконец две капли слез
    В очах склоненных заблистали;
    И, с быстротой отворотясь,
    Он слезы осушил рукою...
    Всё примечал, всё видел князь,
    Но не смутился он душою,
    И приписал он простоте,
    Затеям детским слезы те.
    Конечно, сам давно не знал он
    Печалей сладостных любви?
    И сам давно не предавал он
    Слезам страдания свои? -
    10

    Не знаю!.. Но в других он чувства
    Судить отвык уж по своим.

    Не раз личиною искусства,
    Слезой и сердцем ледяным,
    Когда обманов сам чуждался,
    Обманут был он; и боялся
    Он верить только потому,
    Что верил некогда всему!

    И презирал он этот мир ничтожный,
    Где жизнь - измен взаимных вечный ряд,
    Где радость и печаль - всё призрак ложный!
    Где память о добре и зле - всё яд!
    Где льстит нам зло, но более тревожит,
    Где сердца утешать добро не может,
    И где они, покорствуя страстям,
    Раскаянье одно приносят нам...
    11

    Селим встает, на гору всходит.
    Сребристый стелется ковыль
    Вокруг пещеры; сумрак бродит
    Вдали... Вот топот! вот и пыль,
    Желтея, поднялась в лощине!
    И крик черкесов по заре
    Гудит, теряяся в пустыне!
    Селим всё слышал на горе;
    Стремглав в пещеру он вбегает.
    «Они! они!» - он восклицает,
    И князя нежною рукой
    Влечет он быстро за собой.
    Вот первый всадник показался,
    Он, мнилось, из земли рождался,
    Когда въезжал на холм крутой,
    За ним другой, еще другой,
    И вереницею тянулись
    Они по узкому пути:
    Там, если б два коня столкнулись,
    Назад бы оба не вернулись
    И не могли б вперед идти.
    12

    Толпа джигитов удалая,
    Перед горой остановясь,
    С коней измученных слезая,
    Шумит. Но к ним подходит князь,
    И всё утихло! Уваженье
    В их выразительных чертах,
    Но уважение - не страх;
    Не власть его основа - мненье!
    «Какие вести?» - «Русский стан
    Пришел к Оссаевскому полю,
    Им льстит и бедность наших стран!
    Их много!» - «Кто не любит волю?»
    Молчат. «Так дайте ж отдохнуть
    Своим коням, - с зарею в путь.
    В бою мы ради лечь костями;
    Чего [же] лучшего нам ждать?
    Но в цвете жизни умирать...
    Селим, ты не поедешь с нами!..»
    13

    Бледнеет юноша, и взор
    Понятно выразил укор.
    «Нет, - говорит он, - я повсюду,
    В изгнанье, в битве спутник твой.
    Нет, клятвы я не позабуду -
    Угаснуть или жить с тобой!
    Не робок я под свистом пули,
    Ты видел это, Измаил.
    Меня враги не ужаснули,
    Когда ты, князь, со мною был!
    И с твоего чела не я ли
    Смывал так часто пыль и кровь?
    Когда друзья твои бежали,
    Чьи речи, ласки прогоняли
    Суровый мрак твоей печали?
    Мои слова! моя любовь!
    Возьми, возьми меня с собою!
    Ты знаешь, я владеть стрелою
    Могу... И что мне смерть? - о нет!

    Красой и счастьем юных лет
    Моя душа не дорожила;
    Всё, всё оставлю, жизнь и свет,
    Но не оставлю Измаила!»
    14

    Взглянул на небо молча князь,
    И наконец, отворотясь,
    Он протянул Селиму руку,
    И крепко тот ее пожал
    За то, что смерть, а не разлуку
    Печальный знак сей обещал!
    И долго витязь так стоял;
    И под нависшими бровями
    Блеснуло что-то; и слезами
    Я мог бы этот блеск назвать,
    Когда б не скрылся он опять!..
    15

    По косогору ходят кони;
    Колчаны, ружья, седла, брони
    В пещеру на ночь снесены;
    Огни у входа зажжены.
    На князе яркая кольчуга
    Блестит, краснея; погружен
    В мечтанье горестное он,
    И от страстей, как от недуга,
    Бежит спокойствие и сон.
    И говорит Селим: «Наверно,
    Тебя терзает дух пещерный!
    Дай песню я тебе спою, -
    Нередко дева молодая
    Ее поет в моем краю,
    На битву друга отпуская!
    Она печальна, но другой
    Я не слыхал в стране родной.
    Ее певала мать родная
    Над колыбелию моей.
    Ты, слушая, забудешь муки,
    И на глаза навеют звуки

    Все сновиденья детских дней!»
    Селим запел, и ночь кругом внимает,
    И песню ей пустыня повторяет.
    ПЕСНЯ СЕЛИМА

    Месяц плывет
    И тих и спокоен,
    А юноша-воин
    На битву идет.
    Ружье заряжает джигит,
    И дева ему говорит:

    «Мой милый, смелее
    Вверяйся ты року,
    Молися востоку,
    Будь верен пророку,
    Любви будь вернее!

    Всегда награжден,
    Кто любит до гроба,
    Ни зависть, ни злоба
    Ему не закон;
    Пускай его смерть и погубит;
    Один не погибнет, кто любит!

    Любви изменивший
    Изменой кровавой,
    Врага не сразивши,
    Погибнет без славы;
    Дожди его ран не обмоют,
    И звери костей не зароют!»

    Месяц плывет
    И тих и спокоен;
    А юноша-воин
    На битву идет!

    «Прочь эту песню! - как безумный
    Воскликнул князь. - Зачем упрек?..
    Тебя ль послушает пророк?..
    Там, облит кровью, в битве шумной
    Твои слова я заглушу
    И разорву ее оковы...

    И память в сердце удушу!..
    Вставайте! - Как? - вы не готовы?..
    Прочь песни! - Крови мне!.. Пора!..
    Друзья! коней!.. Вы не слыхали...
    Удары, топот, визг ядра,
    И крик, и треск разбитой стали?..
    Я слышал!.. О, не пой, не пой!
    Тронь сердце - как дрожит, и что же?
    Ты недовольна?.. Боже! боже!..
    Зачем казнить ее рукой?..»
    Так речь его оторвалася
    От бледных уст и пронеслася
    Невнятно, как далекий гром.
    Неровным, трепетным огнем
    До половины освещенный,
    Ужасен, с шашкой обнаженной,
    Стоял недвижим Измаил,
    Как призрак злой, от сна могил
    Волшебным словом пробужденный.
    Он взор всей силой устремил
    В пустую степь, грозил рукою,
    Чему-то страшному грозил:
    Иначе как бы Измаил
    Смутиться твердой мог душою?
    И понял наконец Селим,
    Что витязь говорил не с ним!
    Неосторожный! он коснулся
    Душевных струн - и звук проснулся,
    Расторгнув хладную тюрьму...
    И сам искусству своему
    Селим невольно ужаснулся!
    16

    Толпа садится на коней,
    При свете гаснущих огней
    Мелькают сумрачные лица.
    Так опоздавшая станица
    Пустынных белых журавлей
    Вдруг поднимается с полей...
    Смех, клики, ропот, стук и ржанье!
    Всё дышит буйством и войной!
    Во всем приличия незнанье,
    Отвага дерзости слепой.
    17

    Светлеет небо полосами,
    Заря меж синими рядами
    Ревнивых туч уж занялась.
    Вдоль по лощине едет князь,
    За ним черкесы цепью длинной.
    Признаться: конь по седоку!
    Бежит - и будто ветр пустынный,
    Скользящий шумно по песку,
    Крутится, вьется на скаку;
    Он бел как снег: во мраке ночи
    Его заметить могут очи.
    С колчаном звонким за спиной,
    Отягощен своим нарядом,
    Селим проворный едет рядом
    На кобылице вороной.
    Так белый облак, в полдень знойный,
    Плывет отважно и спокойно,
    И вдруг по тверди голубой
    Отрывок тучи громовой,
    Грозы дыханием гонимый,
    Как черный лоскут мчится мимо;
    Но, как ни бейся, в вышине
    Он с тем не станет наравне!
    18

    Уж близко роковое поле.
    Кому-то пасть решит судьба?
    Вдруг им послышалась стрельба,
    И каждый миг всё боле, боле,
    И пушки голос громовой
    Раздался скоро за горой.
    И вспыхнул князь, махнул рукою.
    «Вперед! - воскликнул он. - За мною!»
    Сказал и бросил повода.
    Нет! так прекрасен никогда
    Он не казался! Повелитель,
    Герой по взорам и речам,
    Летел к опасным он врагам,
    Летел, как ангел-истребитель.
    И в этот миг, скажи, Селим,
    Кто б не последовал за ним?
    19

    Меж тем с беспечною отвагой
    Отряд могучих казаков
    Гнался за малою ватагой
    Неустрашимых удальцов.
    Всю эту ночь они блуждали
    Вкруг неприязненных шатров;
    Их часовые увидали,
    И пушка грянула по ним,
    И казаки спешат навстречу!
    Едва с отчаяньем немым
    Они поддерживали сечу,
    Стыдясь и в бегстве показать,
    Что смерть их может испугать.
    Их круг тесней уж становился:
    Один под саблею свалился,
    Другой, пробитый в грудь свинцом,
    Был в поле унесен конем
    И, мертвый, на седле всё бился!..
    Оружье брось, надежды нет,
    Черкес! читай свои молитвы!
    В крови твой шелковый бешмет,
    Тебе другой не видеть битвы!
    Вдруг пыль! и крик! - он им знаком:
    То крик родной, не бесполезный!
    Глядят и видят: над холмом
    Стоит их князь в броне железной!..
    20

    Недолго Измаил стоял:
    Вздохнуть коню он только дал,
    Взглянул, и ринулся, и смял
    Врагов, и путь за ним кровавый
    Меж их рядами виден стал!
    Везде, налево и направо,
    Чертя по воздуху круги,
    Удары шашки упадают;
    Не видят блеск ее враги
    И беззащитно умирают!
    Как юный лев разгорячась,
    В средину их врубился князь;

    Кругом свистят и реют пули,
    Но что ж? Его хранит пророк!
    Шелом удары не согнули,
    И худо метится стрелок.
    За ним, погибель рассыпая,
    Вломилась шайка удалая,
    И чрез минуту шумный бой
    Рассыпался в долине той...
    21

    Далёко от сраженья, меж кустов,
    Питомец смелый трамских табунов,
    Расседланный, хладея постепенно,
    Лежал издохший конь, и перед ним,
    Участием исполненный живым,
    Стоял черкес, соратника лишенный.
    Крестом сжав руки и кидая взгляд
    Завистливый туда, на поле боя,
    Он проклинать судьбу свою был рад,
    Его печаль была печаль героя!
    И, весь в поту, усталостью томим,
    К нему в испуге подскакал Селим
    (Он лук не напрягал еще, и стрелы
    Все до одной в колчане были целы).
    22

    «Беда! - сказал он. - Князя не видать!
    Куда он скрылся?» - «Если хочешь знать,
    Взгляни туда, где бранный дым краснее,
    Где гуще пыль и смерти крик сильнее,
    Где кровью облит мертвый и живой,
    Где в бегстве нет надежды никакой:
    Он там! - смотри: летит, как с неба пламя;
    Его шишак и конь - вот наше знамя!
    Он там! - как дух, разит и невредим,
    И всё бежит иль падает пред ним!» -
    Так отвечал Селиму сын природы -
    А лесть была чужда степей свободы!..
    23

    Кто этот русский? с саблею в руке,
    В фуражке белой? Страха он не знает!
    Он между всех отличен вдалеке
    И казаков примером ободряет;
    Он ищет Измаила - и нашел,
    И вынул пистолет свой, и навел,
    И выстрелил! - напрасно! - обманулся
    Его свинец! - но выстрел роковой
    Услышал князь, и мигом обернулся,
    И задрожал. «Ты вновь передо мной!
    Свидетель бог: не я тому виной!..» -
    Воскликнул он, и шашка зазвенела,
    И, отделясь от трепетного тела,
    Как зрелый плод от ветки молодой,
    Скатилась голова; и конь ретивый,
    Встав на дыбы, заржал, мотая гривой,
    И скоро обезглавленный седок
    Свалился на растоптанный песок.
    Недолго это сердце увядало,
    И мир ему! - в единый миг оно
    Любить и ненавидеть перестало:
    Не всем такое счастье суждено!
    24

    Всё жарче бой; главы валятся
    Под взмахом княжеской руки;
    Спасая дни свои, теснятся,
    Бегут в расстройстве казаки!
    Как злые духи, горцы мчатся
    С победным воем им вослед,
    И никому пощады нет!
    Но что ж! победа изменила!
    Раздался вдруг нежданный гром,
    Всё в дыме скрылося густом,
    И пред глазами Измаила
    На землю с бешеных коней
    Кровавой грудою костей
    Свалился ряд его друзей.
    Как град посыпалась картеча;
    Пальбу услышав издалеча,

    Направя синие штыки,
    Спешат ширванские полки.
    Навстречу гибельному строю
    Один, с отчаянной душою,
    Хотел пуститься Измаил,
    Но за повод коня схватил
    Черкес и в горы за собою,
    Как ни противился седок,
    Коня могучего увлек.
    И ни малейшего движенья
    Среди всеобщего смятенья
    Не упустил младой Селим;
    Он бегство князя примечает!
    Удар судьбы благословляет
    И быстро следует за ним.
    Не стыд - но горькая досада
    Героя медленно грызет:
    Жизнь побежденным не награда!
    Он на друзей не кинул взгляда
    И, мнится, их не узнает.
    25

    Чем реже нас балует счастье,
    Тем слаще предаваться нам
    Предположеньям и мечтам.
    Родится ль тайное пристрастье
    К другому миру, хоть и там
    Судьбы приметно самовластье,
    Мы всё свободнее дарим
    Ему надежды и желанья
    И украшаем как хотим
    Свои воздушные созданья!
    Когда забота и печаль
    Покой душевный возмущают,
    Мы забываем свет, и вдаль
    Душа и мысли улетают,
    И ловят сны, в которых нет
    Следов и теней прежних лет.
    Но ум, сомненьем охлажденный
    И спорить с роком приученный,
    Не усладить, не позабыть
    Свои страдания желает;

    И если иногда мечтает,
    То он мечтает победить!
    И, зная собственную силу,
    Пока не сбросит прах в могилу,
    Он не оставит гордых дум...
    Такой непобедимый ум
    Природой дан был Измаилу!
    26

    Он ранен, кровь его течет,
    А он не чувствует, не слышит;
    В опасный путь его несет
    Ретивый конь, храпит и пышет!
    Один Селим не отстает.
    За гриву ухватись руками,
    Едва сидит он на седле;
    Боязни бледность на челе;
    Он очи, полные слезами,
    Порой кидает на того,
    Кто всё на свете для него,
    Кому надежду жизни милой
    Готов он в жертву принести,
    И чье последнее «прости»
    Его бы с жизнью разлучило!
    Будь перед миром он злодей,
    Что для любви слова людей?
    Что ей небес определенье?
    Нет! охладить любовь гоненье
    Еще ни разу не могло;
    Она сама свое добро и зло!
    27

    Умолк докучный крик погони.
    Дымясь и в пене скачут кони
    Между провалом и горой,
    Кремнистой, тесною тропой.
    Они дорогу знают сами
    И презирают седока,
    И бесполезная рука
    Уж не владеет поводами.

    Направо темные кусты
    Висят, за шапки задевая,
    И с неприступной высоты
    На новых путников взирая,
    Чернеет серна молодая;
    Налево - пропасть; по краям
    Ряд красных камней, здесь и там
    Всегда обрушиться готовый.
    Никем не ведомый поток
    Внизу, свиреп и одинок,
    Как тигр Америки суровой,
    Бежит гремучею волной,
    То блещет бахромой перловой,
    То изумрудною каймой;
    Как две семьи - враждебный гений,
    Два гребня разделяет он.
    Вдали на синий небосклон
    Нагих, бесплодных гор ступени
    Ведут желание и взгляд
    Сквозь облака, которых тени
    По ним мелькают и спешат.
    Сменяя в зависти друг друга,
    Они бегут вперед, назад,
    И мнится, что под солнцем юга
    В них страсти южные кипят!
    28

    Уж полдень. Измаил слабеет;
    Пылает солнце высоко.
    Но есть надежда! Дым синеет,
    Родной аул недалеко...
    Там, где, кустарником покрыты,
    Встают красивые граниты
    Каким-то пасмурным венцом,
    Есть поворот и путь, прорытый
    Арбы скрипучим колесом.
    Оттуда кровы земляные,
    Мечеть, белеющий забор,
    Аргуны воды голубые,
    Как под ногами, встретит взор!
    Достигнут поворот желанный;
    Вот и венец горы туманной;

    Вот слышен речки рев глухой;
    И белый конь сильней рванулся...
    Но вдруг переднею ногой
    Он оступился, спотыкнулся
    И на скаку, между камней,
    Упал всей тягостью своей.
    29

    И всадник, кровью истекая,
    Лежал без чувства на земле,
    В устах недвижность гробовая,
    И бледность муки на челе, -
    Казалось, час его кончины
    Ждал знак условный в небесах,
    Чтобы слететь и в миг единый
    Из человека сделать - прах!
    Ужель степная лишь могила
    Ничтожный в мире будет след
    Того, чье сердце столько лет
    Мысль о ничтожестве томила?
    Нет! нет! ведь здесь еще Селим...
    Склонясь в отчаянье над ним,
    Как в бурю ива молодая
    Над падшим гнется алтарем,
    Снимал он панцирь и шелом,
    Но, сердце к сердцу прижимая,
    Не слышит жизни ни в одном!
    И если б страшное мгновенье
    Все мысли не убило в нем,
    Судиться стал бы он с творцом
    И проклинал бы провиденье!..
    30

    Встает, глядит кругом Селим:
    Всё неподвижно перед ним!
    Зовет - и тучка дождевая
    Летит на зов его одна,
    По ветру крылья простирая,
    Как смерть темна и холодна.
    Вот наконец сырым покровом
    Одела путников она,
    И юноша в испуге новом!

    Прижавшись к другу с быстротой:
    «О, пощади его!.. постой! -
    Воскликнул он. - Я вижу ясно,
    Что ты пришла меня лишить
    Того, кого люблю так страстно,
    Кого слабей нельзя любить!
    Ступай! Ищи других по свету...
    Все жертвы бога твоего!
    Ужель меня несчастней нету?
    И нет виновнее его?»
    31

    Меж тем, подобно дымной тени,
    Хотя не понял он молений,
    Угрюмый облак пролетел.
    Когда ж Селим взглянуть посмел,
    Он был далёко! Освеженный
    Его прохладою мгновенной,
    Очнулся бледный Измаил,
    Вздохнул, потом глаза открыл.
    Он слаб: другую ищет руку
    Его дрожащая рука;
    И, каждому внимая звуку,
    Он пьет дыханье ветерка,
    И всё, что близко, отдаленно,
    Пред ним яснеет постепенно...
    Где ж друг последний? Где Селим?
    Глядит! - и что же перед ним?
    Глядит - уста оледенели,
    И мысли зреньем овладели...
    Не мог бы описать подобный миг
    Ни ангельский, ни демонский язык!
    32

    Селим... и кто теперь не отгадает?
    На нем мохнатой шапки больше нет,
    Раскрылась грудь; на шелковый бешмет
    Волна кудрей, чернея, ниспадает,
    В печали женщин лучший их убор!
    Молитва стихла на устах!.. А взор...

    О небо! небо! есть ли в кущах рая
    Глаза, где слезы, робость и печаль
    Оставить страшно, уничтожить жаль?
    Скажи мне, есть ли Зара молодая
    Меж дев твоих? и плачет ли она,
    И любит ли? Но понял я молчанье!
    Не встретить мне подобное созданье:
    На небе неуместно подражанье,
    А Зара на земле была одна.
    33

    Узнал, узнал он образ позабытый
    Среди душевных бурь и бурь войны;
    Поцеловал он нежные ланиты -
    И краски жизни им возвращены.
    Она чело на грудь ему склонила,
    Смущают Зару ласки Измаила,
    Но сердцу как ума не соблазнить!
    И как любви стыда не победить?
    Их речи - пламень! Вечная пустыня
    Восторгом и блаженством их полна.
    Любовь для неба и земли святыня,
    И только для людей порок она!
    Во всей природе дышит сладострастье,
    И только люди покупают счастье!

    Прошло два года, всё кипит война.
    Бесплодного Кавказа племена
    Питаются разбоем и обманом,
    И в знойный день и под ночным туманом
    Отважность их для русского страшна.
    Казалося, двух братьев помирила
    Слепая месть и к родине любовь, -
    Везде, где враг бежит и льется кровь,
    Видна рука и шашка Измаила.
    Но отчего ни Зара, ни Селим
    Теперь уже не следуют за ним?
    Куда лезгинка нежная сокрылась?
    Какой удар ту грудь оледенил,
    Где для любви такое сердце билось,
    Каким владеть он недостоин был?

    Измена ли причина их разлуки?
    Жива ль она иль спит последним сном?
    Родные ль в гроб ее сложили руки?
    Последнее «прости» с слезами муки
    Сказали ль ей на языке родном?
    И если смерть щадит ее поныне -
    Между каких людей, в какой пустыне?
    Кто б Измаила смел спросить о том?

    Однажды, в час, когда лучи заката
    По облакам кидали искры злата,
    Задумчив на кургане Измаил
    Сидел: еще ребенком он любил
    Природы дикой пышные картины,
    Разлив зари и льдистые вершины,
    Блестящие на небе голубом, -
    Не изменилось только это в нем!
    Четыре горца близ него стояли
    И мысли по лицу узнать желали,
    Но кто проникнет в глубину морей
    И в сердце, где тоска - но нет страстей?
    О чем бы он ни думал - запад дальный
    Не привлекал мечты его печальной;
    Другие вспоминанья и другой,
    Другой предмет владел его душой.

    Но что за выстрел? - дым взвился, белея.
    Верна рука, и верен глаз злодея!
    С свинцом в груди, простертый на земле,
    С печатью смерти на крутом челе,
    Друзьями окружен, любимец брани
    Лежал, навеки нем для их призваний!
    Последний луч зари еще играл
    На пасмурных чертах и придавал
    Его лицу румянец; и казалось,
    Что в нем от жизни что-то оставалось,
    Что мысль, которой угнетен был ум,
    Последняя его тяжелых дум,
    Когда душа отторгнулась от тела,
    Его лица оставить не успела!
    Небесный суд да будет над тобой,
    Жестокий брат, завистник вероломный!
    Ты сам наметил выстрел роковой,
    Ты не нашел в горах руки наемной!

    Гремучий ключ катился невдали.
    К его струям черкесы принесли
    Кровавый труп; расстегнут их рукою
    Чекмень, пробитый пулей роковою,
    И грудь обмыть они уже хотят...
    Но почему их омрачился взгляд?
    Чего они так явно ужаснулись?
    Зачем, вскочив, так хладно отвернулись?
    Зачем? - какой-то локон золотой
    (Конечно, талисман земли чужой),
    Под грубою одеждою измятый,
    И белый крест на ленте полосатой
    Блистали на груди у мертвеца!..
    «И кто бы отгадал? Джяур проклятый!
    Нет, ты не стоил лучшего конца!
    Нет, мусульманин, верный Измаилу,
    Отступнику не выроет могилу!
    Того, кто презирал людей и рок,
    Кто смертию играл так своенравно,
    Лишь ты низвергнуть смел, святой пророк!
    Пусть, не оплакан, он сгниет бесславно,
    Пусть кончит жизнь, как начал, - одинок»

    1832