Номер 6/84 «Pisma Literacko-Artystycznego» попал ко мне только недавно. Внутри – сюрприз: заметка Марека Остаховича под названием «Эпитафия Владимиру Высоцкому». Честно говоря, название уже несколько затёрто – Качмарский назвал так своё стихотворение, написанное под впечатлением от смерти поэта, а затем это название повторили организаторы кинофестиваля в Ольштыне. Но дело не в названии. Текст заметки состоит из переведенных на польский язык фрагментов предисловия Роберта Рождественского к сборнику стихов Высоцкого «Нерв» и четырёх стихотворений – якобы из того же сборника: «Кони», «Корабли», «Песня о друге» и «Муза», – а также фрагмента пятого стихотворения без названия. Так получилось, что значительно раньше эти стихи были переведены Адамом Хайдлем (первые два – «Szpilki», 8/82), Яцеком Клейным (третье и пятое, озаглавленное «Песня о времени», – «Szpilki», 1/81) и Рышардом Мареком Гроньским (четвёртое, также в «Szpilki», 1/81). Поскольку эти переводы мне хорошо известны, я сразу обратил внимание на две особенности версий, помещённых в PL-A. Первая – невероятно многочисленные сходства между ними и более ранними переводами. Вторая – и здесь я должен высказаться однозначно – низкое качество вариантов г-на Остаховича, о которых, в отличие от переводов Хайдля, Клейного и Гроньского, нельзя говорить как о литературе.

Как совместить эти, на первый взгляд противоречащие друг другу, особенности? Вместо ответа достаточно нескольких цитат. Вот чем у Хайдля заканчивается стихотворение «Кони»:

Остахович слегка изменяет четыре из восьми строк этого короткого, но меткого произведения, остальные переписывает без изменений, сохраняя при этом все рифмы, и заканчивает:

Концовка перевода «Кораблей» Хайдля звучит так:

Над этим стихотворением Остахович потрудился несколько больше, стараясь скрыть следы своего вмешательства в чужой текст: лишь 7 из 24 строк идентичны оригиналу. Однако результат этой кропотливой работы жалок, поскольку различия в остальных строках сводятся к добавлению, замене или перестановке отдельных слов. Лишь в двух строках он осмелился дать собственные рифмы – как видно, именно в этой области он чувствует себя не слишком уверенно.

А заканчивает так:

Добавление слов, как, например, в первой и последней процитированных строках, разрушает весь искусный строй предыдущего перевода.

Пойдём дальше – будет ещё печальнее. Вот «Песня о друге» в переводе Клейного:

Остахович переделывает это так:

а сразу после этого:

Далее, там, где Клейный даёт рифму «ruszy w dół – źle się czuł» («пойдёт вниз – плохо себя чувствовал»), Остахович заменяет «czuł» на «poczuł». То есть ударение оказывается на последнем слоге. Бр-р-р... Проходим ещё несколько строк и натыкаемся на настоящий шедевр:

что является «развёрнутым» и, простите, загубленным вариантом строки Клейного: «Не для таких эта песня». Что ж, бумага терпелива. В «Песне о друге» наш автор решил, что нельзя копировать текст буквально, и в описанной выше манере изменил все строки, сохранив при этом все рифмы (за исключением упомянутого различия), безжалостно сокрушив ритм и содержание и искалечив родную речь – не говоря уже об элементарных правилах поэтики.

Четвёртый пример Остаховича разоблачает его невежество в отношении творчества Высоцкого (впрочем, заметное и в остальных стихотворениях). Стихотворение «Муза» он переводит якобы по сборнику «Нерв», в котором этого стихотворения вообще нет. Кроме того, в переводе отсутствует одна из строф – как раз та, которую пропустил Гронский. Посмотрим, как легко обеднить произведение всего несколькими мелкими изменениями. Гронский:

А Остахович:

Каждый, кто знаком с творчеством Высоцкого, знает, что в нём нет вульгарности. Герои его стихов принадлежат к самым разным слоям общества, но их язык преобразован и ошеломляет не нецензурными словами, а простотой, глубиной содержания и остроумием. Каждый редактор, занимающийся поэзией, должен это знать или хотя бы уметь это проверить. Можно предположить, что Остахович отправил своё произведение прямо в типографию.

Посмотрим ещё раз, как в его версии теряется атмосфера оригинала, точно переданная Гронским, например, в таком фрагменте:

А Остахович:

Хм... Музы с прописной буквы всё-таки не для таких вещей.

И последний цветочек с той же замусоренной полянки:

Болят, болят – прежде всего от такой белиберды!

Осмелюсь предположить, что г-на Остахович отдавал себе отчёт в возможности обвинения его в плагиате (что исключало бы мотивацию вроде «глупой шутки»). Поэтому он тщательно, хотя и поверхностно, изменил все строки переводов Клейного и Гронского; Хайдля он, вероятно, опасался меньше – думаю, раньше он о нём вообще не слышал – и без всяких изменений повторил многочисленные фрагменты его переводов. Если бы он знал, кто такой его современник Хайдль, возможно, посидел бы над «переводами» ещё десять минут. Добавлю ещё, что почти весь текст напечатанной заметки, включая текст Рождественского, – это, по сути, неумело переделанный перевод, опубликованный в «Szpilki» 8/82 и подписанный там легко расшифровываемыми буквами «kk».

Если у кого-то ещё остаются сомнения, позволю себе обратить внимание на один принципиальный аспект перевода поэзии. Определённые каноны, рифма и ритм предполагают необходимость передавать в переводе содержание оригинала не буквально. Если несколько переводчиков независимо друг от друга переводят одно и то же стихотворение, редко бывает, чтобы в результате их работы совпадали рифмы, выражения, метафоры. Перевод также не является механическим процессом, основанным на словаре и сводящимся к переводу слова за словом, метафоры за метафорой и т.д. Но господин Остахович этого не знает и, не отдавая себе отчёта в различии между оригиналом и его литературным переводом, повторяет за предшественниками все обороты, рифмы и метафоры. Это доказывает, что оригиналов он либо не понял, либо даже не читал. Вот несколько примеров целых строк в сопоставлении с оригиналом.

Высоцкий (филологический перевод):

Гронский:

Клейный:

Хайдль:

и Остахович:

Всё это похоже на неудачную шутку. Но передо мной, к сожалению, июньский, а не первоапрельский номер солидно выглядящего журнала, в котором печатаются такие авторы, как Бялошевский, Харасимович, Ожог, Сандауэр... А может быть, целью было подорвать репутацию PL-A?

Эх, господин Остахович, может быть, перо дрогнуло бы у вас в руке (хотя бы в момент подписания расписки о получении гонорара за чужую работу), если бы вы знали – а знать вы этого не могли, – что второе название «Музы» – это... «Песня плагиатора». Вы пишете о своей работе: «огромнейшее удовольствие от перевода». Позволю себе исправить это выражение на «огромнейшее удовольствие от переписывания». И работа действительно доставляет радость.

* * *

Существуют и другие заимствования у Высоцкого, более спорные, чем описанные выше. Мимо одного из них трудно пройти. Похоже, критика его не заметила, хотя оно несколько старше. В изданном в 1982 году издательством KAW сборнике научной фантастики «Встреча в просторах» – антологии молодых авторов этого жанра, – при рассказе Збигнева Дворака «Антисказка» мы находим такой эпиграф: «Лукоморья больше нет – Владимир Высоцкий». Это позволяет предположить, что автора вдохновил Высоцкий – автор песни «Антисказка» и стихотворения о Гагарине, – поющий об антимирах:

о затерянном в бесконечности земном шаре:

о человечестве, устремившем взгляд к звёздам:

о летающих тарелках, что:

о пришельцах с других планет:

о звездолётах:

о жителях планеты в созвездии Кита:

и наконец, об антиподах, где:

Но является ли слово «вдохновение» в данном случае самым подходящим определением?

«Лукоморья больше нет...» – первые слова «Антисказки» Высоцкого. Эта песня представляет собой интересную парафразу строф Пушкина из «Руслана и Людмилы». Высоцкий с лукавым юмором опровергает сообщения о стране, которой уже не существует, – Лукоморье: его давно нет. Зелёный дуб порублен на гробы, золотую цепь, по которой учёный кот ходил направо и налево, тот же кот променял на алкоголь и т. д., а рассказчик в припеве постоянно напоминает, что вся эта история – лишь вступление к сказке, которую, к сожалению, нельзя рассказать, потому что все её персонажи сошли с правильного пути. Читаем: «Нет уже Лукоморья, а от тех дубов остыл и след (...)». И действительно, там ходит кот: направо – поёт, налево – рассказывает анекдот. Но этот учёный негодяй сдал золотую цепь в комиссионку и – давай с деньгами в магазин (...) В Лукоморье на версту разит от него водкой. Так чем же отличается «Антисказка» Дворака от «Антисказки» Высоцкого?

Дворак переводит «Антисказку» Высоцкого прозой, значительную часть – буквально, хотя и не слишком точно. Местами он отступает от оригинала и его стиля; приведённые выше фрагменты у него выглядят так: «Нет уже Лукоморья, нет великолепной дубравы (...) Кот бродил, то напевая песни, то развлекая публику анекдотами (...), однажды, добыв из неизвестного источника немного денег звонкой монетой, он тут же пропил их в трактире и устроил такой скандал на всё Лукоморье...»

Тот, кто подписывает перевод как автор, а не как переводчик, вероятно, втайне надеется, что никто не знает оригинала. Неужели именно так обстоит дело со Сцисловским, несколько сократившим стихотворение Самуила Маршака «Жёлтая страница» в... детском журнале «Мишка»? Между прочим, в другом стихотворении, озаглавленном «Кто пишет за меня?» и напечатанном в... сатирическом еженедельнике «Шпильки», он в шутку пишет, что нанимает для писания жену, друга, негра, компьютер и агента. И таким образом, Маршак – «негр» Сцисловского. Но довольно шуток.

Чем моложе читатель, тем легче его обмануть, а научная фантастика быстрее всего доходит до молодых. Но Дворак – совсем другое дело. Ведь перед нами не буквальный перевод одной баллады – в рассматриваемом рассказе без труда обнаруживаются целых четыре, в разной степени сокращённых произведения Владимира Высоцкого, дополненные небольшими фрагментами ещё нескольких стихотворений и соединённые в единое целое лишь клеем и ножницами.

Таким образом, Дворак создаёт свой антисказочный мир техникой коллажа, существенно не вмешиваясь в содержание и лишь немного изменяя форму склеенных строф. Идея интересная, хотя и не слишком новая. Но как она воплощена и каков конечный результат?

Хотя название сохранилось, антисказка перестаёт быть антисказкой: фраза «Нет уже Лукоморья» перескочила из начала (не будем считать эпиграф) куда-то дальше и при этом потеряла выразительность. «Анти» уже не противостоит Пушкину, тем более что дальше появляются и другие сказочные мотивы, не связанные с творчеством Пушкина. «Антисказка» Дворака – коллаж, составленный из нескольких переводов. Он взялся переводить поэзию прозой – предприятие всегда рискованное. К сожалению, ему не удалось избежать мелей и ошибок. Когда он пишет о за́мке, напоминающем жилой массив (в оригинале здесь говорится о небоскрёбах ООН), его фраза «всё там блестело, как зрачки после пары рюмок, истинная красота» отступает от оригинала: «всё сверкает, как зарница, красота», что означает примерно «всё ещё сверкает, как молния, красота». Вот если бы «zarnica» действительно означало «зрачок»! Дворак, стало быть, переводит на слух. А эти «пара рюмок» здесь и вовсе ни к селу ни к городу. В том же эпизоде о царе Кощее читаем, что он «высох и увял, превратился в несчастного старичка, но и так дракон не подпускал его к царевне». Не слишком ловко. О судьбе царевны узнаёт «Ясь – по-своему несчастный простофиля, который косил своим мечом трын-траву». Косить трын-траву он мог бы, но разве что на Волге, потому что идиома «трын-трава» к западу от Буга ничего не значит! Гораздо больше подошла бы здесь «мова-трава». Ясю стало жалко «лесных жительниц», а потом он ещё и «завопил» Кощею: «Ах ты, гнусный разбойник (можно ли так передать забавное «Ах ты, никчемный фабрикант»?), больше ни грабить, ни бабничать (?) не будешь». В антисказке, конечно, мог бы действовать какой-нибудь антиязык, но здесь слишком часто антиязык имеет своим источником небрежный перевод и потому не является замыслом Дворака. Посмотрим дальше. От приведённых выше ругательств «Кощей получил удар мозга и кончился» (в оригинале «скончался», что означает просто... умер!). А Ясь удивляется, что «слова сами вырываются у него из уст». Именно так. И не только у него.

Думаю, что существует значительное расхождение между замыслом коллажа и его осуществлением. Местами Дворак слишком буквально и с ошибками воспроизводит Высоцкого, вместо того чтобы черпать из него, как сам Высоцкий черпал из Пушкина и других классиков литературы. В результате мы получили не оригинальное произведение и даже не амбициозный коллаж, а словно черновик прозаического перевода. Антиповесть не заканчивается вместе с царём Кощеем: в соседнем царстве появляется «зверь лютый», который «без помех одного съедал на месте, другого волок в лес – так сказать, на десерт». Именно таков результат, когда переводчик переводит слово за словом. Не будем искать здесь стилизацию, если весь текст в этом отношении... хм, неоднороден. Не является стилизацией и сохранение более трудных слов в их оригинальном звучании – таких, как упомянутые выше «zarnica», «trin-trawa», «gnusnyj», а также не имеющая у нас оснований для существования «кикимора», восточная родственница мары, страшилища и стрыги. Итак, поставим точку над i: «Антисказка» Дворака, известного, в конце концов, автора научной фантастики, – скорее анти-перевод. А жаль, ведь Дворак, возможно, был уже дальше середины пути к цели. В отличие от Остаховича.

Вероятно, и в будущем Высоцкий будет «вдохновлять» таких авторов, которые не сумеют вдохнуть в него новую жизнь. В заключение напомню ещё один анекдот, которым когда-то предварили исполнение обсуждаемой «Песни плагиатора». Один молодой поэт поместил в свой сборник несколько стихотворений Анны Ахматовой. На вопрос, как такое могло случиться, он ответил: «Ах, как-то сами просочились...»